Горячий снег. Батальоны просят огня

– Не кричи на меня, кузнечик. – Припухлые губы опять дрогнули в улыбке. – Я как-никак санинструктор, а не твоя нелюбимая жена.

До Бога – очень близко.

Война, мать её растак! Сегодня одного, завтра другого. Послезавтра тебя.

На пороге блиндажа кислая, железистая духота, тяжёлый воздух, пропитанный запахом пота, нечистых бинтов, нагретых шинелей, ударил ему в нос из мутно освещённого двумя чадящими керосиновыми лампами подземелья. Это был угарный запах человеческой беспомощности, но в нём пока чувствовалась жизнь и надежда на жизнь.

– Ты пойми меня, Коля, мне не повезло второй раз... Я несчастливый. Тогда, под Воронежем, заболел этой идиотской болезнью, а теперь ранило... Ну, что же это такое? Мне не повезло, не повезло! А я так мечтал попасть на передовую, я так хотел подбить хоть один танк! Я ничего не успел. Вот тебя не ранило, тебе очень повезло. А мой взвод... Начиная с бомбежки... Ты понимаешь меня, Коля? Бессмысленно, бессмысленно случилось со мной! Почему мне не везет? Почему я невезучий, Коля?

Он подумал это, и показалось ему, что Зоя где-то здесь, рядом, что она жива и ничего не было этой ночью, что вот сейчас она выйдет из сумрака, перетянутая, почти переломленная своим офицерским ремнём по талии, в полушубке, подымет глаза, чернота их блеснёт из-за бахромы инея на ресницах, губы и тонкие брови дрогнут в улыбке, и она скажет шепотом: «Кузнечик, тебе и мне приснилось, что я погибла. Ты меня будешь жалеть хоть немножко?»

Но было пустынно и мертвенно-тихо вокруг.

У полковника Деева защитное качество молодых – преувеличенная до хвастовства честь мундира.

– Во Франции дивизия пополнялась и перевооружалась после боёв под Москвой... Бескрайние степи зимой показались нам десятками Франций. Пустые степи и беспредельные снега. И такой же холод под Сталинградом, как под Москвой.

Франция – это солнце, юг, радость... А в России горит снег.