Цитаты из книги Со мною вот что происходит

Как я мучаюсь — о, Боже! — не желаю и врагу. Не могу уже я больше — меньше тоже не могу. Мучат бедность и безбедность, мучат слезы, мучит смех, и мучительна безвестность, и мучителен успех. Но имеет ли значенье мое личное мученье? Сам такой же — не иной, как великое мученье, мир лежит передо мной. Как он мучится, огромный, мукой светлой, мукой темной, хочет жизни небездомной, хочет счастья, хочет есть!.. Есть в мученье этом слабость, есть в мученье этом сладость, и какая-то в нем святость удивительная есть…

30 августа 1957

Карьера

Твердили пастыри, что вреден

и неразумен Галилей,

но, как показывает время:

кто неразумен, тот умней.

Ученый, сверстник Галилея,

был Галилея не глупее.

Он знал, что вертится земля,

но у него была семья.

И он, садясь с женой в карету,

свершив предательство свое,

считал, что делает карьеру,

а между тем губил ее.

За осознание планеты

шел Галилей один на риск.

И стал великим он... Вот это

я понимаю - карьерист!

Итак, да здравствует карьера,

когда карьера такова,

как у Шекспира и Пастера,

Гомера и Толстого... Льва!

Зачем их грязью покрывали?

Талант - талант, как ни клейми.

Забыты те, кто проклинали,

но помнят тех, кого кляли.

Все те, кто рвались в стратосферу,

врачи, что гибли от холер,-

вот эти делали карьеру!

Я с их карьер беру пример.

Я верю в их святую веру.

Их вера - мужество мое.

Я делаю себе карьеру

тем, что не делаю ее!

1957

Ты спрашивала шёпотом:

«А что потом?

А что потом?»

Постель была расстелена,

и ты была растеряна...

Но вот идёшь по городу,

несёшь красиво голову,

надменность рыжей чёлочки,

и каблучки-иголочки.

В твоих глазах –

насмешливость,

и в них приказ –

не смешивать

тебя

с той самой,

бывшею,

любимой

и любившею.

Но это –

дело зряшное.

Ты для меня –

вчерашняя,

с беспомощно забывшейся

той чёлочкою сбившейся.

И как себя поставишь ты,

и как считать заставишь ты,

что там другая женщина

со мной лежала шепчуще

и спрашивала шепотом:

«А что потом?

А что потом?»

1957–1975

Россия, ты меня учила, чтобы не знал потом стыда, дрова колоть, щепать лучину и ставить правильно стога, ценить любой сухарь щербатый, коней впрягать и распрягать и клубни надвое лопатой, сажая в землю, разрубать...

Россия, ты меня учила - и в юных и в иных летах упрямым быть, искать причины того, что плохо, что не так, и свято поклоняться праху, и свято верить в молодёжь, и защищать по-русски правду и бить по-русски в морду ложь...

Но ты меня ещё учила всем скромным подвигом своим, что званье "русский" мне вручила не для того, чтоб хвастал им. А чтобы был мне друг-товарищ, будь то поляк или узбек, будь то еврей или аварец, коль он хороший человек.

Благодаря тебя, Россия, за то, что строю и пашу, за буквы первые косые, за книги те, что напишу. Наградой сладостнойи грустной - я верю - будет мне навек, что жил и умер я, как русский, рабочий русский человек.

1955

В цекрви Кошуэты

Не умещаясь в жестких догмах,

передо мной вознесена

в неблагонравных, неудобных,

святых и ангелах стена.

Но понимаю,

пряча робость,

я,

неразбуженный дикарь,

не часть огромной церкви — роспись,

а церковь — росписи деталь.

Рука Ладо Гудиашвили

изобразила на стене

людей, которые грешили,

а не витали в вышине.

Он не хулитель, не насмешник,

Он сам такой же теркой терт.

Он то ли бог,

и то ли грешник,

и то ли ангел,

то ли черт!

И мы,

художники,

поэты,

творцы подспудных перемен,

как эту церковь Кошуэты,

размалевали столько стен!

Мы, лицедеи-богомазы,

дурили головы господ.

Мы ухитрялись брать заказы,

а делать все наоборот.

И как собой ни рисковали,

как ни страдали от врагов,

богов людьми мы рисовали

И в людях

видели

богов!

1958

Поэт и священник памяти Папы Римского

Я шел по Иерусалиму, и воздух звенел, как стекло. Жарой меня просолило и совестью пропекло.

Пошатываясь от упорства, проулок нашел, где Христос ладонью о стену оперся, молчанием речь произнес.

Вот признак, что в сердце есть сердце, — Стоять за других до конца. Неважно на что опереться, но лишь бы на чьи-то сердца.

И столькие поколенья от детскости и от любви в то самое углубленье вжимали ладони свои.

В религии я своенравный. Был бабушкой тайно крещен, но как пионер православный за все ли я Богом прощен?

Поэт и священник из Польши не мог отменить все, что пошло, но кажется мне по всему — что с неба — ни меньше, ни больше сошло покаянье к нему.

В содоме политики, денег, когда неподкупного нет, поэт — это тайный священник и тайный священник — поэт

Судьбой на распятие вброшен, убийцу он обнял, как брат, и даже покаялся в прошлом, в котором был невиноват.

Над бедностью не вознесся — в себе ее с болью носил, и даже за крестоносцев прощения попросил.

А мы не устали возиться с оправдыванием чумы. За наши костры инквизиций еще не докаялись мы.

Что ждет нас? Пока все мы в яме интриг, воровства и войны. Что может спасти? Покаянье и неповторенье вины.

Застряли мы в нравственной лени, но верую, что неспроста я чувствую в том углубленьи тепло от ладони Христа.

4-7 апреля 2005

В государстве по имени КАК БЫ

Я живу в государстве по имени КАК БЫ, Где, как это не странно, нет улицы Кафки, Где и Гоголя как бы читают, а как бы и Хармса, Где порой как бы любят, но как бы и не без хамства. "Это правда, что все как бы пьют в государстве по имени КАК БЫ?" Есть, кто как бы не пьёт, и поверьте мне, как бы ни капли... "Что вообще за народ эти ваши КАКБЫЙЦЫ?" Как бы милый вполне, но бывают порой как бы воры и как бы убийцы... В основном, все мы как бы радушны и как бы достойны. Все у нас поголовно за мир, но бывают порой как бы войны. В стольких кухоньках - как бы Чечня, где побоища, словно с врагами, Сапогами, ножами кухонными и утюгами. Наше КАК БЫ - везде, словно будничное полоумье. Как бы судьи в суде, как бы думающие - в Думе. Мне раскрыла КАКБЫЙКА одна свою крошечную как бы тайну: "Я в вас как бы навек влюблена. Вас читаю и как бы вся таю..." Я хочу перед Богом предстать как я есть, а не как бы, не вроде - Лишь бы "как бы счастливым" не стать в "как бы жизни" и "как бы свободе".

17 сентября 2004 Талса

Б. Ахмадулиной Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те. И он не с теми ходит где-то и тоже понимает это, и наш раздор необъясним, и оба мучимся мы с ним. Со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит, мне руки на плечи кладёт и у другой меня крадёт. А той — скажите, бога ради, кому на плечи руки класть? Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть. Не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе и неосознанно наметит кого-то дальнего себе. О, сколько нервных и недужных, ненужных связей, дружб ненужных! Куда от этого я денусь?! О, кто-нибудь, приди, нарушь чужих людей соединённость и разобщённость близких душ!

1957

Перед встречей

Влюблённые встречались, как ведётся, у памятников, парков и витрин, и только я, шатаясь где придётся, среди свиданий чьих-то был один.

Я шёл, как будто был куда-то позван, и лишь в пути задумался — куда? Пойти в театр — уже, пожалуй, поздно. Домой? Домой не поздно никогда.

Я — на вокзал, и у окна кассирши, едва оставшись в сутолоке цел, один билет куда-нибудь спросивши, зачем-то в поезд пригородный сел.

Он тронулся. В вагоне тесно было. Меня совсем притиснули к стене. В окне от огоньков ночных рябило, со мною рядом старичок в пенсне дремал, устав от всяких треволнений, от суеты вокзальной еле жив, с картонными коробками пельменей «авоську» на колени положив.

Две женщины судили и рядили, ни от кого заботы не тая. А люди всё входили и сходили… На станции одной сошёл и я.

Я шёл, о направленье не заботясь, и обступала ночь со всех сторон с плакатами «Платформ высоких бойтесь!» весь в шелухе от семечек перрон.

С перрона прыгнул прямо на тропинку. Вдали проплыл над шпалами гудок. На даче где-то завели пластинку Баглановой «Самару-городок».

Ремонтник, у костра присевший, грелся, помешивая воду в котелке. Шёл стрелочник, простукивая рельсы, с качающейся лампою в руке.

Над речкой кто-то тихо пел «Катюшу» на мостике дощатом без перил, а я стоял и паровозы слушал, как будто с миром целым говорил.

Мир наплывал огнями, листопадом, у ног моих плескался, как прибой, и где-то очень близко, очень рядом в нём предстояло встретиться с тобой.