Тем и хороша возможность уехать хотя бы на время; такие отлучки обостряли чувство перспективы, давали возможность осознать, что многие вещи, казавшиеся дома чрезвычайно важными, сущие пустяки.

Нет, право, лучше ранних лет:
Жар крови, сердца младость.
С годами меркнет жизни цвет,
И время гасит радость.
Так торопись, пока юна,
В объятия супруга:
Навек пройдет твоя весна,
Придут тоска и вьюга.

Вы молоды, начал Пирсон, в вас много перца и уксуса, и это хорошо. Вы отличный специалист. Вы современны, знаете много такого, чего я не знаю и теперь уже никогда не узнаю. Примите мой совет: оставайтесь таким всегда.

Клиника - питательная среда для всяческих интриг...

Думаю, что единственная хорошая вещь, которую можно сказать об этой ситуации, заключается с точки зрения такого человека, как вы, в том, что это вызов, вероятно, самый большой вызов, который вам когда-либо предлагали.

А затем, на верное, впервые в жизни, О'Доннелл за думался о своем собственном отношении к медицине и начал задавать себе вопросы: «Что она для меня значит? Чего я хо чу достичь в ней для себя? Каких достижений ищу? Что я могу ей дать? Что оставлю после себя?»

В клинике оставались, однако, и слабые места. Собственно, так и должно быть. Ничто великое не достигается легко или быстро.

Хирургия знает множество способов ампутации конечностей, но пока нет ни одного способа пришить ногу обратно.

Если надо запритесь в шкафу! Держитесь подальше от телефона, папок и бумаг, читайте, учитесь, слушайте, держитесь на уровне!

... Пройдет следующий день, и еще один, и еще. Вы не заметите, как пролетит год, потом следующий. Вы будете посылать на курсы других людей, потому что вам будет некогда оторваться от рутинной работы. Вы забросите науку, вы будете много работать и уставать так, что вам уже не захочется по вечерам читать медицинскую литературу. И внезапно настанет день, когда вы поймете, что устарело всё, что вы знаете и умеете. Именно в тот миг вы осознаете, что вам уже поздно меняться.

Иногда бывает так трудно мыслить трезво. Сначала делаешь то, что считаешь правильным, а потом начинаешь думать, не поймут ли тебя превратно, не припишут ли твоим действиям смысл, о котором ты сама не имела ни малейшего понятия. Как можно быть уверенной в том, что делаешь самый правильный шаг? В этом не может быть никакой уверенности... ни в чем... и никогда.

- Мне сорок два года, - сказал он, - к этому возрасту, если человек живёт один, вырабатываются привычки и складывается образ жизни, который ему самому трудно изменить, а другому человеку так же трудно принять.

— Что касается медицины… — медленно начал он. — Все, что есть в медицине — врачи, сестры, лаборанты, медицинские технологии, — существует ради лечения и исцеления испытывающих страдания. Иногда мы забываем об этом. Мы погружаемся в медицинскую науку, стремимся улучшить медицинские технологии и не помним, что все это имеет только одно оправдание своего существования — если служит здоровью людей. Людей, которые приходят к нам за помощью.

Детский инстинкт в отношении человека, поняла тогда Люси, лучший барометр, чем оценки взрослых.

За долгие годы работы в медицине врачи имеют обыкновение становиться непробиваемыми, назначения их — стереотипными и механическими, а отношение к больным — безучастным. Но все это ни в коей мере не коснулось Дорнбергера — возможно, потому, что даже теперь, по прошествии стольких лет, он очень любил свое дело.

Всякая деятельность нуждается не только в двигателе, но и в тормозе. Вот я и есть тормоз — замедляющая сила, стабилизатор.

Хирург получает пятьсот долларов за удаление опухоли. Патологоанатом получает пять долларов за то, что исследует эту опухоль, ставит диагноз, рекомендует лечение и определяет прогноз пациента.

В медицине очень легко судить задним умом, но очень трудно принимать решения у постели больного, когда речь идет о жизни или смерти.

Разум, мозг, как бы его ни называли, — такая непредсказуемая машина.