Русские космисты

Идея «случайности» материн пришла мне на ум после того, как я узнал, что средняя плотность массы вещества в галактике не превосходит единицы, деленной на единицу с двадцатью пятью пулями граммов в одном кубическом сантиметре...

Возможно, что это число  10^-25 преувеличено, если один атом приходится на несколько кубических сантиметров космического пространства.

Для космического пространства, имеющего радиус, равный миллиону парсек, я определяю это отношение не более как единицу, деленную на единицу с 38 нулями...

Я записал это число на клочке бумаги и спросил:

Если мы заглянем в это пространство, которое нас окружает, мы не увидим ничего, кроме этих 10^-25 граммов в одном кубическом сантиметре. Оставим теорию физикам, пусть они решают такие задачи, а философы не могут молчать уже сегодня, хотя еще многое нам неизвестно...

– Это значит, — продолжал Константин Эдуардович, - что вещество в космосе занимает исчезающе малый объем по сравнению с объемом «пустого» пространства. Размышляя далее, я должен был прийти к странному на первый взгляд положению: малость вещества говорит о его случайности или временности, ибо все случайное иля временное имеет малую или исчезающе малую величину. Для случайных и временных величин и значений их малость является наиболее убедительной характеристикой. Что же из этого вытекает? Отвечу на это сам: вообще говоря, не будет большой ошибкой признать, что случайная величина может когда-нибудь истезнуть: или время ве жизни кончится, или, говоря языком физики, преобразоваться в лучевую энергию (т. е. должно осуществиться то, что сейчас мы называем полной аннигиляцией материи — А. Ч.). Вообще говоря, малые величины и значення поглощаются без остатка большими, это происходит тем скорее, чем больше разница между большими и малыми величинами, а тут мы имеем колоссальную разницу, равную 10^33.

Технологический разум не любит сложностей. Для него чем проще, тем лучше. Этой формулой выражается дух нашего времени — времени упрощений. Не укладываемое в схему упрощающего сознания вызывает у нас презрение и именуется заумью, тем, что лежит за пределами нашего ума. Запредельное же нас не вдохновляет. Но чем идеологически совершеннее становится мир, тем чаще в нем встречаются предметы, для которых у нас нет языка. А это значит, что для запредельного нет имени. Но если вет имена, то нет и того, во имя чего мы можем что-либо сделать. Почему? Потому что нет веры и вет того, что живёт только нашей верой.

В этой безъязыкой ситуации нужно жить просто. Для этого нужно всего лишь предположить, что история знает, куда она идет, чтобы идти с ней в ногу. Например, все знают, что есть экологически чистое производство и экологически грязное. Но почему существует экологически грязное производство? Потому что существует капитализм. Мы еще не подумали, а уже знаем: для того чтобы производство стало чистым, необходимо, чтобы оно перестало быть грязным, т. е. капиталистическим. Эта упрощающая схема думает в нас вместо нас. Она заступает место утерянной истины, а вместе с ней теряется и понимание того, что в русской философии называлось софийностью мира.

До софийности нам теперь нет никакого дела. Да и кто может соединить несоединимое и прислушаться к космосу невыговоревного, если в мире существует 160 государств и еще больше идеологий. Для того чтобы в нем появилась одна воля, нужно, чтобы вместо 160 голов была одна голова и одна идеология. Но одна голова — это чистая субъективность, т. е. своеволие. Иными словами, организм, у которого много голов, порождает безволие; организм, у которого одна голова, порождает своеволие. Метание между безволием и своеволием в опустошенном мире составляет содержание наших решений экологических проблем.

Мятущийся человек утратил почву под ногами. Он оторвался от земли, и структура какого-то нового пути ведет его в космос. Так может быть выражена основная интуиция русского космизма.

Объективная реальность и объектные структуры природы не совпадают. Ведь человек — это тоже объективная реальность. Но это такая реальность, которая не поддается объектному способу рассмотрения, т. е. мы не можем задать ее конечным набором воспроизводимых связей и вещей. Для того чтобы описать одного человека, нам потребуется перебрать всю совокупность общественных связей и отношений, т. е, нужно будет пройти бесконечность. А это невозможно. Контролируемым образом воспроизводится конечное число связей. Бесконечность воспроизвести нельзя, как, например, нельзя воспроизвести и уникальные связи. Уникальность индивидна и в этом смысле бесконечна, т.е. неповторимое и бесконечное совпадают. Объективные методы исследования предполагают, что бесконечность уже пройдена, и поэтому они содержат в себе призрак абсолютного знания. Иными словами, разрешение возникших проблем потребовало создания новой онтологии ума, описывающего природу. Онтологии не существуют так, как существуют звезды или нефть, т. е. без ума. Если они нужны, то они создаются. Спинному мозгу онтологии не нужны, а для разных умов существуют разные онтологии, т. е, умом постигаемое бытие.

Естественно настроенный ум исходит из того предположения, что существует один (видимый) мир, а рядом существует другой (невидимый) мир. И оба эти мира связаны между собой по правилу чуда. Благодаря «чудесному» правилу видимые действия людей получают основания в невидимом мире. В этом «сказочном» мировосприятии «нет намеренного уклонения от действительного мира» . В нем изобретался опыт, запрещающий рассматривать природу в отвлечении от человека. Осмысленными становились только те действия людей, в которые природа вовлекалась как «живое существо, сочувствующее человеку».

Антропоцентризм разрушает посылки и допущения этого миросозерцания. Ведь чудес в мире нет. В нем есть причины. А люди предоставлены самим себе. Их действиям нет поддержки в трансцендентном мире. Ангелы людей не опекают, если они сами себе дают законы. Мир пуст, и если теперь уже в пустом мире что-то появляется - то из человека, через человека и для человека. Лишившись поддержки и опеки, люди не могли не почувствовать свое одиночество в мире механических сил и причинных связей. Им нужно было учиться жить в пустом космосе, подчиняясь формуле: «из себя, через себя и для себя». 

Нетрудно заметить, что этой формулой выражается антропоцентризм эпохи гуманистических идеалов и устремлений. Негуманное общество переполнено сущностями, поддерживающими и опекающими человека. Для того чтобы построить гуманное общество, нужно оставить человека один на один с миром, лишить его поддержки и опеки. Когда человек один, он создает себе опору в виде своей воли и своего сознания. Тем самым возникают культура, своеволие и субъективизм, которые решительно отвергал Н. Ф. Федоров и русский космизм в целом. «Антропоцентризм, - писал Н. Г. Холодный, — в основе своей индивидуалистичен». В нем, по его словам, слишком много эгоизма. Отделив себя от природы, люди смотрят на нее со стороны сознания и видят в ней только лишь объект.

Культура, породившая науку, имеет много достоинств. Одним из них, лелеемых культурой, является человеческий мир, т. е. тот мир, в точке взаимодействия с которым порождается «Я». В зависимости от этого весь мир делится на две части: на человеческий мир и нечеловеческий. Причем человеческий мир получает некоторые привилегии. Он выступает в качестве выделенного центра Вселенной.

С критикой таких представлений выступили русские космисты, попытавшиеся расширить человечески возможный мир за пределы возможностей «субтильного» «Я». Эта идея нашла отражение в принципе антропокосмизма. «...Антропокосмист считает границы, отделяющие... «Я» от ...всего космоса только препятствием на пути к дальнейшей эволюции. По словам Н. А. Умова, «имеет смысл окончательное освобождение от антропо- и геоцентризма». 

От чего же избавились русские космисты? От тех представлений, которые ставят «сознание жизни выше жизни, знание законов счастья — выше счастья». Вот с чем надо бороться, говорит Ф. М. Достоевский. 

В самом деле, мы живем в культуре, определяемой возможностями научного знания. А наука привыкла иметь дело с сущностями и законами. Ее интересует не мир, а законы мира; не то, что существует, а сущность существующего. И в этом нет ничего плохого, как и хорошего. Проблемы начинаются тогда, когда мы перестаем видеть вещи, рассматривая сущность вещей.

История, как заметил русский философ В. Ф. Эрн, катилась от Канта к Круппу.

Славянофилы К. Аксаков, И. Киреевский, А. Хомяков упрямо твердили о том, что «душа у людей убывает», что грядет «пустодушие» человека. Исторический разум «импровизируется», говорил А. Герцен, требуя объяснить ему, почему верить в бога смешно, а верить в человечество не смешно; почему надеяться на царство небесное глупо, а уповать на земное блаженство умно. Человек достиг предела своей некосмичности в автоматизме действия искусственного. Искусственное принадлежит к области сделанного, а естественное воспроизводит условия существования невоспроизводимых вещей. Космос естествен, а искусственное «машиноподобно», и этим своим подобием оно «от-эрывает цивилизацию от космоса», одного человека от другого. Как бы подхватывая эти мысли Н. Бердяева, В. Розанов призывал к бунту против того, что унижает естество, а С. Трубецкой советовал, несмотря ни на что, держать внутри себя собор со всеми. Соборность - это внутреннее содержание человека, т. е. для того, чтобы появился один человек, требуется много людей, и это множество должно сохраняться в действиях единого.

Земное, слишком земное человечество. Таков главный мотив любой формы космизма. Вместо того чтобы держать собор со всем миром-космосом, оно (человечество) поступает на «содержание» случайностям прогресса. Чтобы разложить содержание земной жизни человека, требуется совсем немного. Нужно разложить определенную форму сознания и тогда бытие, удерживаемое сознанием, распадается. Вот этот образ «распадающегося бытия» и попытки найти для него неземную форму доминируют в космизме вообще и определяют его место в идейном комплексе ответственной и европейской мысли.

Цивилизация — это не совокупности предметов, созданных людьми, а способ, которым приостанавливается естественное действие вещей. Радикальный поворот в осмыслении проблем цивилизации (проделанный, например, В. И. Вернадским) состоит в том, что в качестве ее принципа предлагается не искусственное, а естественное. Ведь искусственное — это не только способ существования деятельности человека, но и тот канал связи с миром, через который в нас проникают естественные связи этого мира. Русский космизм напоминает нам о том, что двери, ведущие из искусственного мира в естественный, не заперты. И в эти незапертые двери всегда может войти то, что они назвали Вселенной. Люди задумают, что-нибудь исполнить, но «всегда, - как писал К. Э. Циолковский, — может вмешаться громада Вселенной, исказить, нарушить и не исполнить волю одного разума». Готовы ли мы принять этого гостя или нет - вот вопрос, на который пытался найти ответ русский космизм.

Итак, «русский космизм» - это отчаянная попытка обойти проблему гносеологической разъединенности субъекта и объекта и взглянуть на сущее со стороны их изначального онтологического тождества. Сегодня весь мир как бы раскололся на два материка: природу порождающую и природу произведенную. Ближайшим следствием этого раскола стала Машина. Появление Машины означает крах традициовного гуманизма, распад идеалов Просвещения, потому что сознание человека ориентируется отныне на усвоение логики внешнего порядка вещей. Люди утратили контакт с внутренним миром. Они перестали прислушиваться к его языку и разучились понимать его логику. И это непонимание, в свою очередь, захлопнулось ловушкой экологии. Об этой ловушке и предупреждал нас русский космизм.

Согласно установившейся интеллектуальной традиции мы понимаем природу как нечто пространственное и материальное, а мысль как нечто пепространственное и нематериальное. Нарушая эту традицию, Вернадский ищет в со-звании «черты, только природным явлениям свойственные». Не решая вопроса о тождественности или о различии духовных проявлений человеческой жизни и явлении природы, он обращает внимание на следующую деталь. Относительно явлений природы мы формулируем некоторые физические законы. Но ведь духовная работа человечества существует по этим же законам природы. Существует одна природа, а не две. Взаимодействием вещей в ней воспроизводятся условия «понимающего чтения» этих взаимодействий, т. е. созна-тельной жизни людей. Если бы такая возможность исключалась законами природы, то такую природу мы не могли бы понимать и исследовать. Физические события и мыслимость этих событий имеют одни и те же основания. Успехи науки связаны с умением располагать наблюдаемые явления в конечной последовательности причин и следствий. Этим умением создается картина «опустевшей» Вселенной. Для космоса же, с точки зрения натуралиста, «характерна не только последовательность, но и... одновременность». А одновременность это и есть та сторона природы, которая не раскрывается в последовательности причин и следствий. Для того чтобы это было понятно, Вернадский говорил о «всюдности жизни». Ведь жизнь не помещается в предмете науки, ускользая от нее в феномене одновременности. «Эти представления о природе не менее научны, — подчеркивал В. И. Вернадский, — чем создания космогоний или теоретической физики и химии, и ближе для многих, хотя они так же неполны, как и геометрические схемы упрощенной мысли физиков, но они менее проникнуты призрачными созданиями человеческого ума и дают нам другие стороны космоса, оставленными последними вне своих абстрактных построений». Если в русском космизме звучит тема «живого космоса», «всюдности жизни», то вовсе не потому, что кто-то видел амебу, переползающую из одной галактики в другую, а потому, что в нем возрождается целостное восприятие мира. 

Целостное восприятие мира складывается вне зависимости от полноты знания его объективных связей и взаимодействий. Для полного описания конечной вещи нужно использовать бесконечное число мировых связей. Не зная их объективно, мы можем знать их целостно.

Русский космизм, пожалуй, впервые стал обосновывать идею объединения людей, обращаясь за аргументами не к социально-политическим или идеологическим теориям, а к идеям экологического порядка. По отношению к природе люде выступают как единое целое вне зависимости от социально-экономических и идеологических расхождений. И поэтому они обязаны знать, что они могут или не могут сделать в качестве частей этого целого. «Лишь благодаря условностям цивилизации, — писал Вернадский, - неразрывная и кровная связь всего человечества с остальным живым миром забывается, и человек пытается рассматривать отдельно от живого мира бытие цивилизованного человечества. Но все эти попытки искусственны и неизбежно разлетаются, когда мы подходим к изучению человечества в общей связи его со всей природой».