Рим тогда казался ему Афинами, а сам он величайшим поэтом.
Вымученный отзыв содержит множество упоминаемых в тексте событий, имеющих непосредственное отношение к сюжету (и зачастую являющихся подтверждёнными историческими фактами) и способных существенно снизить интерес читателя, незнакомого с книгой, к произведению.
Крайне тяжелая, давящая, навевающая то ужас, то безысходность, то оцепенение книга (учитывая её центрального героя, данная характеристика закономерна и ожидаема, притом нисколько не умаляет достоинств произведения), от неё так устаёшь, что хочется как можно скорее порвать всякие связи как с самой книгой, так и с безжалостным Римом, который она так добротно описывает.
Аннотация обещает читателю получение стройного объяснения неограниченной жестокости римского императора, якобы обусловленной мировоззрением его наставника и учителя. В какой-то степени это так: устами самого Сенеки автор доносит до зрителя данную версию.
Ровно в этот момент, однако, хочется не согласиться не с автором, но с его интерпретаторами. Дело в том, что Сенека, конечно, сокрушается по поводу вопиющей безнравственности, безнаказанности и слепом, пугающем бесстрашии своего воспитанника, винит себя в его преступлениях и в том, как сам же убедил и научил матереубийцу в бессмысленности сожалений, ненужности сострадания и оправдании чудовищного преступления. Но вспомним ситуацию, во время которой разворачивается эта сцена: перед поэтом обезумевший самодержец, не терпящий возражений, подозревающий всех и каждого в предательстве и измене, прежде уже умертвивший сводного брата, а теперь не дрогнувший перед тем, чтобы свести счёты с собственной матерью. Так разве был у философа выбор? Между лукавством и истиной, возможно, но ставки столь высоки, что этот же самый выбор является одновременно выбором между жизнью и смертью, а при таком раскладе можно и согласиться на сделку с совестью и подольститься к воплощённому чудовищу и, дабы обезопасить себя и не отправиться следом за прежней любовницей, сказать ровно то, что желает услышать грозный властитель.
Для второго аргумента требуется небольшое введение: не обладая талантом к поэзии, император страстно и самозабвенно мечтал быть поэтом, мнил себя таковым, сочинял и исполнял собственные стихи, аккомпанируя себе на кифаре, несмотря на то, что всякий сколько-нибудь смыслящий в искусстве стихосложения его современник втайне посмеивался (не осмеливаясь высказаться публично) над низкосортными попытками самодержца вращаться в обществе стихоплётов и искать их похвалы.
В то же самое время на сцену выходит Поппея, сперва поддерживающая в Нероне веру в собственную одарённость и исключительность, а затем - преследуя, разумеется, исключительно собственные корыстные цели - организовавшую императору первое публичное выступление (состязание с другими поэтами), путём хитрости и обмана обеспечив властителю безоговорочную победу. Именно этот момент триумфа стал в какой-то мере судьбоносным в жизни Нерона - не отличаясь и прежде состраданием к ближним, Домиций сделался чрезвычайно самоуверенным и эгоистичным, уверился в собственном беспредельном могуществе и уже не оглядывался ни на кого, и ни на что - делал всё, лишь бы получать, что хотел.
Итак, вторым аргументом против высказанного в аннотации тезиса является то, что будь даже наш не одарённый талантом мнимый поэт простым смертным, не наделённым абсолютной императорской властью, даже слепо и самоотверженно исповедуй он жизненные принципы Сенеки, никому не пришло бы в голову исполнять всякую его прихоть и собирать многомиллионный зал, его бы попросту не допустили до общества настоящих поэтов, не приняли бы как равного и лучшего среди них, и этим не способствовали бы взлёту до небес болезненного самомнения.
Таким образом, виной всему всё же не скромный философ, проповедовавший стоицизм, но неврастенический характер держателя власти и вседозволенность, являвшаяся одним из атрибутов этой власти. В сущности, почему бы капризному ребёнку (и, впрочем, любому ребёнку) не вырасти в деспота, если с самого детства весь мир готов исполнить любое его желание. И с чего ему знать что-то о нравственности и неприкосновенности человеческой жизни, когда собственная мать - эталонный образец поведения - на его глазах подала чашу с ядом действительному императору и своему супругу Клавдию? Мир воспитал его таким, преклонялся и раболепствовал, тогда в какой-то момент, ожесточась, император стал требовать всё больше преклонения и стал грозой, заставившей породивший его мир содрогнуться.
Образ Сенеки и его отношений с Домицием в данной книге крайне любопытен: помня Нерона невинным светлоглазым мальчишкой, философ поистине ужасается тем, во что в итоге превратился этот кучерявый потомок Юлиев-Клавдиев, отчасти винит самого себя в этом чудовищном преображении из невинного ребёнка в беспощадного деспота, но уже не может изменить сложившейся ситуации.
Здесь можно провести аналогию с Аристотелем, бывшим наставником молодого Александра (Великого) Македонского и тоже не сумевшим простить себе, когда ученик превратился в восточного деспота. О том, как греческий философ пытался повлиять на ситуацию, нам с вами известно.
Интригует здесь также Поппея Сабина - средоточие коварства и расчётливости, воплощённая женственность, полная утончённой изворотливости и лицемерия, преследующая исключительно собственные цели и достигающая своего путём хитроумных закулисных интриг и безотказному умения владеть собой.
Несмотря на обилие возникающих во время чтения нравственных вопросов, способных обогатить и расширить мировоззрение зрителя, книга до того изматывает читателя, что советовать её кому бы то ни было хочется воздержаться. Исследователям и историкам древности (а также венгерской литературы начала прошлого века) она, возможно, окажется кстати.
36 понравилось
