Виктор Серж (Кибальчич) не дожил до советской оттепели, но думаю, его Дело Тулаева и Завоеванный город особенно впечатлили бы читателей этой эпохи. Первый роман, где десятки несвязанных друг с другом людей оказываюся перемолоты машиной террора, кажется художественным отражением фактов, обнародованных на XX съезде. Второй чаще реалистически, порой сбиваясь на революционный пафос расскажет о Петрограде, накануне и во время наступления белогвардейцев. В голодном городе немало людей их ждет, ведь будущие власти обещают раздать белый хлеб, а также перевешать евреев-комиссаров. Появление хлеба маловероятно, прогром однако вполне реален.
Полки угрюмо готовятся к решающей битве, которая, весьма вероятно, окончится всеобщим "спасайся, кто может!" В особых партийных батальонах, расквартированных поблизости от комитетов, шепчутся, что для эвакуации ничего не делается, что для вождей всегда найдутся поезда и автомобили, а простые парни обречены. Рабочие мёртвых заводов требуют муки и растаскивают металлические детали, инструменты, доски ограды, листы железа, верёвки, тросы... Тучи, готовые пролиться дождём, приносят вести об измене, пожарах, поражениях, казнях. Казаки разграбили дворец в Гатчине. "Они перевешают всех евреев, всех коммунистов, до последнего!" После уроков на школьном дворе, покрытом лужами, Рахиль и Сарру, казалось, рождённых под пальмами у самого края библейской пустыни, неожиданно окружают девочки. - Жидовки, жидовки, вам скоро выпустят кишки! - Детям тоже? - спрашивает Магдалина с белокурыми косичками. - Всем, всем! Маленькие еврейки уходят, взявшись за руки, грядущий террор уже образовал вокруг них странную пустоту.
Непосредственные власти города - безымянный председатель или диктатор Петрограда*, его подчиненные - оказываются беспомощны.
- Заседание объявляется открытым, - сказал диктатор. Одиннадцать человек сидели вокруг большого зелёного стола. В этом театральном освещении люди казались бесцветными, за исключением председателя, большеголового, с синеватыми щеками, густой шевелюрой, немного мягкими, хорошо вылепленными чертами лица молодого римского императора или купца из Смирны, низким голосом, в момент оживления срывавшимся на фальцет, тяжёлой поступью - беззаботность и властность, усталость и склонность к интригам, некоторое величие и скрытая посредственность.
Художник Кишак экспонировал - вход платный - портрет председателя в полный рост, с вьющимися по ветру волосами и рукой, протянутой в красноречивом, но неопределённом жесте, так что было не ясно, хочет он проверить, идёт ли дождь, или вежливо одобряет какое-нибудь завоевание. В глубине виднелся невиданной красоты бронепоезд.
Стенографистка надеется выехать из города вместе с ним, в председательском вагоне. Рядом плетутся заговоры в помощь ожидаемым врангелевцам, администрация же выносит резолюцию о скверных командирах вообще, забывая себя в частности. Диктатор Петрограда с его римским величием противопоставлен истинным революционерам. Они смеются над собственными портретами, и Серж любуется ими; только эти двое способны решить судьбу города.
Оба были саркастичны, но каждый по-своему: один, добродушный, с высоким открытым лбом, слегка выступающими скулами, круглым носом, рыжеватой бородкой - внешность, говорящая о здоровье, простоте и тонком уме. Когда он улыбался, вокруг его прищуренных глаз лучились морщинки и в зрачках плясали зелёные огоньки. Другой, еврей, с глазами, сверкающими острым умом, властной посадкой головы, непоколебимой уверенностью в себе, которую близорукие могли принять за гордыню; в улыбке лицо его походило на маску Мефистофеля, довольно обманчивую, ибо этот человек сохранил способность радоваться жизни словно юноша, у которого всё ещё впереди. Они смеялись над собственными портретами. - Лишь бы, - говорил один, - мы прожили достаточно долго, чтобы остановить их тиражирование! - Надеюсь, - вторил другой, - мы проживём достаточно, чтобы нас не причислили к лику святых! Они знали, что перевернуть мир можно было, лишь опираясь на старые твердыни. Сейчас они решают участь города. Что значит город, даже этот! Гораздо важнее южный фронт. Именно там нужно выстоять: сохранить арсеналы Тулы, столицу, ключи от Волги и Урала: очаг революции. Ещё раз выиграть время, даже ценой территориальных уступок. Сконцентрировать все силы. Этот жестокий удар будет последним. Пора начинать эвакуацию города, потому что удерживать его более не представляется возможным. Враг не сумеет его прокормить. Это вызовет конфликт между белыми и их союзниками. И вот уже один из этих людей, тот, кто с величайшим благоразумием подходит к исполнению планов, намеченных с самой отважной решимостью, готовится создавать новые армии после неизбежного поражения. Другой, как обычно, склоняется к энергичным действиям. Лучшая оборона - нападение. Двести тысяч пролетариев, даже обессиленных, должны выстоять против армии, которая в десять раз малочисленнее их и несёт им гнёт. Идея о сопротивлении побеждает. Вождь армии трясёт чёрной гривой. За насмешливым блеском стёкол пенсне скрывается встревоженный взгляд. - Я пошлю башкиров!
Временами Серж награждает героев витиеватыми эпитетами, их можно списать на модернисткий стиль - сравнение должно поразить читателя, или несовершенства перевода. Несколько любовных линий кажутся искусственными и однотипными по сравнению с живыми воспроминаниями Елизаветы Драбкиной "Мы гуляли до рассвета, и говорили только о Деникине!" (наступлении белых). В то же время за некоторыми шероховатостями - большая вера автора, не в революцию как таковую, но в высшую идею освобожденного человека; те кто придут следом будут лучше нас. Герои Завоеванного города, даже узник-заговорщик в тюрьме, жаждут увидеть признаки этой новой жизни, пусть им придется умереть за нее. Здесь реализм автора уступает место трагической романтике; он сам сознавал это противоречие таланта, рожденного революционного эпохой.
К десяти часам улица немного ожила. Люди вдруг заспешили по своим настоятельным, необходимым, срочным, неизбежным делам. Они шли быстрым шагом, при всех своих различиях похожие друг на друга в своей чёрной кожаной униформе - одинаковые мужчины и женщины, молодые или без возраста, с перевязанными верёвками портфелями в руках: дела, приказы, протоколы, тезисы, ордера, мандаты, абсурдные проекты, грандиозные проекты, бессмысленные бумажки и здесь же квинтэссенции воли, ума и страсти, первые драгоценные наброски грядущего, отпечатанные мелким шрифтом на "ундервуде" или "ремингтоне", всё - ради дела и всего человечества, а ещё две галеты из картофельной муки и прямоугольный кусок чёрного хлеба для того, кто несёт эту ношу.
Серж писал на французском языке, а по-русски говорил с акцентом, представляясь 'Кибальчиш'. И несмотря на это его самые известные книги о Советской республике и ее героях, куда он, сын эмигрантов-народовольцев, приехал уже взрослым, в 1917м году. '...Но землю, с которой вдвоем голодал, — нельзя никогда забыть!' - писал Маяковский. А ведь Серж, в отличии от поэта, легко мог посвятить свой дар стране, чьи власти по крайней мере не заключали его в лагерь.
* Председатель Петросовета в 1919 г. Григорий Зиновьев
3 понравилось
