Дьюма-Ки

«Ни одно доброе дело не остается безнаказанным».

– Короче, я пригласила его к себе. У него был такой взгляд, когда он явился… такой взгляд… словно он решил, что я… ты понимаешь…
– Войдешь на той же остановке, где и вышла.

Удивительно, как много видят соседи, даже если они не близкие друзья.

Когда дело касается детей, время от времени ты выдвигаешь какие-то странные предположения и просто надеешься, что все как-нибудь образуется, и с предположениями, и с детьми.

В жизни, конечно, случаются перемены, и конечные результаты иной раз сравнимы со взрывом, но, как в мыльных операх, так и в реальной жизни, к бомбе тянется длинный-предлинный бикфордов шнур.

Темп жизни на какое-то время спал. Такое случается. Вода в кастрюле кипит, а потом, когда уже грозит выплеснуться наружу, некая сила (Бог, судьба, может, чистое совпадение) уменьшает огонь под кастрюлей.

И как часто случается, когда мы точно знаем, чего ожидать, я ошибся в своих предположениях.

Рыба-меч, которую я заказал, таяла на языке, зеленые фасолины хрустели на зубах, крем-брюле так насыщало, что доесть его не представлялось возможным (но не представлялось возможным и оставлять недоеденной такую вкуснятину).

– Видите ли, я не хочу много думать об искусстве. Не хочу его критиковать. Не хочу посещать симпозиумы, слушать выступления, обсуждать их на коктейль-пати… хотя иногда мне приходится все это делать. Такая работа. А чего я хочу, так это схватиться за сердце и пасть ниц, увидев настоящую красоту.

Искусство должно стать обиталищем надежды, а не сомнений. И ваши сомнения рождены неопытностью, а этого не нужно стыдиться.

Картины, которые человек может повесить дома, указать на них со словами: «Я это купил», – и потом не испытывать ни тени смущения.
Я подумал, что Наннуцци только что дал идеальное определение посредственности

Она скажет вам, что лишь малая доля того, что она видит – великое, потому что для регионов, где бывает много туристов, такое не характерно, но хорошего здесь хватает.

Мы делаем все, что в наших силах, чтобы находить и продвигать новых художников, но некоторые наши покупатели слишком богаты, себе во вред. Я говорю о таких, как мистер Костенца, который вечно размахивает чековой книжкой, и дамах, которые приходят сюда с собачками, выкрашенными под цвет их последнего пальто, – и зубы Наннуцци обнажились в улыбке, которую (на это я мог поспорить) видели его считанные богатые клиенты.

– Понятно, – кивнул Уайрман. Я порадовался, что хоть один из нас что-то понимает. – Она – пропагандист.
– И даже больше, – указал Наннуцци. – Она – эксперт. И мы стараемся во всем ее ублажать. Если, конечно, можем.

– Послушай. За последний год тебе крепко досталось от этого мира, и я знаю, как серьезно страдает при этом самоуважение. Но только не говори мне, что ты даже не чувствуешь, сколь хороши эти картины.

«Звучит неплохо, но насквозь фальшиво, – подумал я, вновь двинувшись вверх по лестнице. – Думаю, ты лжешь, и знаешь что? Я думаю, ты знаешь, что я знаю».

– Но ты говоришь о прошлой жизни, – указал Уайрман. – А это – твоя новая, в которой ты еще не сносил ни одной пары туфель.

Те, кто думает, что во Флориде нет зимы, сильно ошибаются. В 1977 году в Сарасоте выпал снег, и его покров толщиной достигал дюйма. Я полагаю, холодно бывает везде. Готов спорить, снег выпадает даже в аду, хотя и сомневаюсь, что он долго там лежит.

– Мне больно это слышать.
– Вот и славно.

Если отношения порвала ты, тогда ты по-прежнему можешь на него повлиять.