Цитаты из книги Чапаев. Мятеж

Бывало так, что какой-нибудь особенно дотошный красноармеец стоит-стоит у раскрытого сундука с костюмами, любуется там на разные фраки да сюртуки, а потом, когда отвернутся, выдернет разукрашенный цветной камзол, напялит с треском да с веселой, расплывшейся от удовольствия физией и крикнет: — Ребята, смотри на короля! Ну, конечно, «короля» сейчас же берут под микитки, сдирают с него королевскую одежду, иной раз в шею двинут раза два-три, и он — куда-нибудь к кулисам, посмотреть, нельзя ли и там чего-нибудь на себя напялить, похохотать…

— Забрал полтораста, — вслух сказал Чапаев, — так это забрал, а на месте што осталось?.. Пиши! — обратился он к штабнику, который составлял донесение об успехе: «Забрал в плен полтораста и зарубил на месте двести». — Слушай-ка, что же это? — изумленно вскинул Фёдор на него глаза. — Какие двести? — Не меньше, — отвечал Чапаев, нисколько не смутясь. — Да какие двести, что ты, брат, выдумываешь? — Ничего я не выдумываю, — обиделся Чапаев. — Если ему, дураку, невдомёк, што же я — так и должен пропустить? — Да писать-то подожди… Ну, запросим, что ли, добавочно пошлем, а теперь… Это же выдумка, Василий Иваныч! — Так што? — ухмыльнулся тот легкомысленно. — Повеселить надо. — Кого повеселить? — противился Фёдор. — Что тут за веселье! Да узнают про эти номера, тебе и верить-то никогда не станут… — Не узнают, — опять отшутился было Чапаев, но Фёдор настоял, чтобы эти двести «мёртвых душ» всё-таки не включали, и Чапаев с горечью должен был согласиться…

Вы думаете, каждому человеку жизнь свою жаль? Да не только што, а и один не всегда её любит, как следует. Я, к примеру, был рядовым-то, да што мне: убьют аль не убьют, не всё мне одно? Кому я, такая вошь, больно нужен оказался? Таких, как я, народят сколько хочешь. И жизнь свою ни в грош я не ставил… Триста шагов окопы, а я выскочу, да и горлопаню: на-ка, выкуси… А то и плясать начну, на бугре-то. Даже и думушки не было о смерти. Потом, гляжу, отмечать меня стали — на человека похож, выходит… И вот вы заметьте, товарищ Клычков, што чем я выше подымаюсь, тем жизнь мне дороже… Не буду с вами лукавить, прямо скажу — мнение о себе развивается такое, што вот, дескать, не клоп ты, каналья, а человек настоящий, и хочется жить по-настоящему-то как следует… Не то што трусливее стал, а разуму больше. Я уже плясать на окопе теперь не буду: шалишь, брат, зря умирать не хочу…

«Вот они лежат, истомлённые походами бойцы. А завтра, чуть забрезжит свет, пойдут они в бой и цепями и колоннами, колоннами и цепями, то залегая, то вскакивая вперебежку, то вновь и вновь западая ничком в зверковые ямки, нарытые вспешку крошечным заступом или просто отцарапанные мёрзлыми пальцами рук… И многих не станет, навеки не станет: они, безмолвные и недвижные, останутся лежать на пустынном поле… Каждый из них, оставшихся в поле на расклёв воронью, — такой маленький и одинокий, так незаметно пришедший на фронт и так бесследно ушедший из боевых рядов, — каждый из них отдал всё, что имел, и без остатка и молча, без барабанного боя, никем не узнанный, никем не прославленный, — выпал он неприметно, словно крошечный винтик из огнедышащего стального чудовища…»