Петр Первый

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр.  Наталья Кирилловна опять побелела, обхватила сына. Петр вертел круглой головой, - чей-то голос крикнул со смехом: "Гляди-ка, чистый кот". <...>

Алексашка с Алешкой отъелись на пирогах за весну. Житье - лучше не надо. Разжирел и Заяц, обленился:  "Поработал со свое, теперь вы потрудитесь на меня, ребята". <...>

Действительно русские чрезвычайно упрямы...

Все народы живут в богатстве, в довольстве, одни мы нищие...

Какой была, — сонной, нищей, неповоротной, такой и лежит Россия. Какой там стыд! Стыд у богатых, у сильных... А тут непонятно, какими силами растолкать людей, продрать им глаза... Люди вы, или за тысячу лет, истеча слезами, кровью, отчаявшись в правде и счастье, — подгнили как дерево, склонившееся на мхи? Черт привел родиться царем в такой стране!

Белка кинулась со ствола, перелетела через дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек в косом свете. Большое малиновое солнце повисло в конце дороги над бугром, над высокими частоколами...

Что за Россия, заклятая страна, — когда же ты с места сдвинешься?

От битья железо крепнет, человек мужает

«Русская страна страшная, Петер… Ее, как шубу – вывернуть, строить заново…»

«Антихрист пришел к вратам мира, и выблядков его полна поднебесная. И в нашей земле обретается чорт большой, ему же мера — ад преглубокий»

А может быть, так и нужно было, стобы молодость шла напролом...

-Я прощу вам любую измену... Но если это случится, клянусь евангелием, куда бы вы не скрылись, найду и убью.

Впрочем, ему и там было хорошо со своими думами. Над черными крышами светили звезды, пахло поварней, сеновалом, хлевами, — весьма уютно, и — нет-нет — откуда-то тянуло сладчайшим духом цветущей липы. От этого особенно билось сердце. Андрюшка, облокотясь, глядел на звезды.

Московия, как видно, пробуждается от азиатского сна.. юного героя, повелителя бесчисленных народов и первого из русских, разбившего губительные предрассудки своих предков..

Верхами — посольские в малиновых кафтанах с золотыми гербами на груди и спине. В развалистой, кругом стеклянной карете ехали три посла — Лефорт, Головин и Возницын — в атласных белых шубах на соболях, с бриллиантовыми двуглавыми орлами на бобровых, как трубы, горлатных шапках. Сидели они, откинувшись, неподвижно, как истуканы, сверкая перстнями на пальцах и на концах тростей. За каретой — московские дворяне, надевшие на себя все, что было дорогого…

Получалось так: «Вы-де нас считали закоснелыми варварами, и мы хоть и цари и прочее и победители турок под Азовом, но люди мы не гордые, простые, легкие, и косности у нас может быть меньше вашего, — спать можем на полу, едим с мужиками из одной чашки, и одна забота у нас — развеять нашу темноту и глупость, поучиться у вас, наши милостивцы…