Овод

Он пилил и пилил, и каждый раз, когда напильник, визжа, впивался в железо, ему казалось, что это пилят его тело и мозг.

Никто из Бертонов не пришел проститься. Их равнодушие еще более подчеркивало преданность и любовь слуг, и Артур едва не заплакал, пожимая протянутые ему руки.

Какой тоскливый дом! Поток жизни несся мимо, не задевая его.

Я только хотел сказать... как жаль, что церковь запрещает священникам жениться. Я не совсем понимаю почему.

Но поздно, слишком поздно! Я кричу, а он не слышит меня. Стучусь у его могилы, но он не проснется.

Она сама того не зная, обладала редким даром приносить утешение.

Нельзя было стерпеть, чтобы этот человек сам командовал свои расстрелом.

Если бы каждый из нас мог начать жить снова, многие вообще не пожелали бы родиться

Теперь Ваш Бог удовлетворён?

Еще одна пощечина! Неужели же ему не оставят хоть клочка былой гордости, былого самоуважения! Ведь он претерпел все муки, какие только может претерпеть человек. Его сердце бросили в грязь под ноги прохожим. А его душа! Сколько ей пришлось вытерпеть презрения, издевательств! Ведь в ней не осталось живого места! А теперь и эта женщина, которую он подобрал на улице, взяла над ним верх!

Но от дочери, которую нельзя ни о чем спрашивать, не приходится ждать утешения в старости.

Если бы каждый из нас мог начать жизнь сначала, многие вообще не пожелали бы родиться.

Происходило это не из-за недостатка любви к родным, а по причине какой-то эмоциональной скованности.

Своему деду, усыновившему его, когда он остался сиротой после очередного восстания, Карол сказал, что приветствует всякое проявление человеческой личности и судит о человеке не по его национальности — поляк он или русский, — а по его душевным качествам.

В двадцать один год он понял, что всякая национальная вражда раздувается искусственно и что все люди братья.

He dropped the file and flung out both hands blindly, praying, in his utter desperation, for the first time since he had been an atheist; praying to anything...to nothing...to everything.

— Do be serious for just five minutes! After all, it is a matter of life and death.

— Not even for two minutes, dear; neither life nor death is worth it.

"How pale you are!" he said. "That's because you take life sadly, and don't like chocolate..."

"...No, let me p-p-put the toffee in my pocket; it will console me for all the lost joys of life. I d-do hope they'll give me a bit of toffee to suck the day I'm hanged".