История одной зечки и других з/к, з/к, а также некоторых вольняшек

Странно, — думала Надя, наблюдая из своего угла, как то злобно, то шутливо-весело перебранивались воровки. Казалось, вот-вот дело дойдет до рукопашной— и вдруг одна из них острым словцом разом снимала напряжение, и опять они дружно шумели, как стая мартышек в зоопарке. Да, это и была стая. Каждая из них в отдельности, могла быть и доброй, и уважительной, и почтительной, но в стае это были злобные мегеры, алчные и беспощадные, признающие один единственный закон, как они любили говорить: «Закон — тайга, а прокурор—медведь»

Теперь она узнала ответ на свой вопрос, мучивший ее «там», на Воркуте. Кому было нужно, чтоб на костях зеков строились все эти Воркуты, Магаданы, Норильски… всех не счесть! Это нужно было им, папам и дедушкам девушки Маши с улицы Грановского, со Староконюшенного, с дома правительства у Каменного моста и тем, кто имел квартиры в священном Кремле. А там, в шахтах, на рудниках, на известковых и цементных заводах, на лесоповалах, трудились, да и до сих пор трудятся для них ум, честь и совесть народа. Оттого и вотще взывали узники, посылая прошения о пересмотре в Генеральную прокуратуру, в Верховный Совет, в МГБ, лично товарищу Сталину, Калинину, Ворошилову, Берия, Абакумову, Руденко… Но заседали там дедушки и папы девушек Машек, и отписывали их помощники и секретари один и тот же ответ для всех: «Оснований для пересмотра нет. Приговор приведен в исполнение правильно!» Нет! Будет с них!
Надька-маленькая, постоянно подрабатывая вечерами в таких «особенных» домах, рассказывала девчатам из бригады, сколько было притащено из Германии «военных трофеев» в виде фарфора, хрусталя, драгоценных гобеленов, картин, люстр и даже мебели. Для Надиной семьи война была великим бедствием, а «эти» и на войне умудрились разжиться. Так пусть же и девушка Маша познает огорчения. Поймет пусть, что можно ездить с шоферами на «ЗИМах», носить драгоценности и наслаждаться природой на дачах с высокими зелеными заборами, а сердцу не прикажешь! И такой же балованный мальчик престижных родителей по своему хотенью, по Божьему веленью предпочел девушке с улицы Грановского бывшую зечку с Воркуты, а теперешнюю плиточницу со стройучастка с ее убогой квартирой. «Уж за одно за это стоило бы полюбить его!» — сказала себе Надя.

— Чем же вы живете? На что надеетесь?
— На Бога, только на него, — подкупающе просто и серьезно ответила Антонина.
— Но ведь вы-то ни в чем не виноваты!
— Сажать виноватых — это справедливо и не вызывает у людей страха, наоборот, справедливость торжествует. Но, чтоб люди жили в страхе, боялись друг друга, следили и доносили друг на друга, надо сажать невиновных, много сажать, и тем самым держать народ в узде и повиновении. Хитро и мудро придумано, — поучительно закончила Коза.
Надя, хоть и промолчала, но не согласилась с ней: «Очень уж с ног на голову поставлено, эдак и всех пересажать можно».

«Как же мне теперь жить? — опять задавала сама себе без конца один и тот же вопрос Надя. — В стране, где у власти преступники, при которых всему уголовному миру живется вольготно. И кто скажет мне теперь, что молчаливые свидетели арестов невинных людей — порядочнее и честней, чем воровка Манька Лошадь? А те, кто измышлял клеветнические доносы, кто давал им ход, выступал свидетелем на процессах, обвиняя в несуществующих грехах, кто пытал и расстреливал, чем лучше бандита Бори Ремизова? А те, кто в порыве квасного патриотизма кричал на всех перекрестках: «Смерть врагам народа!» и спешил занять их еще не остывшие квартиры и места? Разве они лучше, чем урки? Как встречусь я с ними, теперь, когда мне открылась великая правда, поразив мой мозг «антисоветчиной»? Осмелюсь ли при случае сказать: «Вы все знали и не могли не знать, но вам было удобно получать из преступных рук земные блага»! Счастье ваше — умер тиран, а то и до вас добрались бы щупальца гигантского спрута. Земля наша большая, сколько еще лагерей можно было бы построить! Но, «так не будет, потому что не может быть», — сказал ей Клондайк, и не я, жалкая зечка, вынесу вам приговор, — вас осудят ваши же дети, для сомнительного блага которых, вы подличали, доносили, предавая друг друга и прятались за портреты вождей».

В ОЛП просочились слухи, что в день похорон передавили друг друга и затоптали более полутысячи ополоумевших людей.
— Как на Ходынке, — сказала грустно Коза, — тогда тоже много народу погибло.
— Кровавый хвост тащится за извергом до самой могилы, — добавила Валя.
Теперь Надя молчала, не обрывала сердито, как раньше, их разговоры, опасные и притягательно-интересные. Она уже познала на своем горьком опыте, что нескончаемые, как осенние тучи, шеренги голодных, усталых зеков — это не только руки даровых рабочих, но еще и головы ученых, певцов, музыкантов, художников, физиков, химиков, цвет советской интеллигенции, сливки общества, оставшиеся от повального геноцида со времен Великой революции.

Манька Лошадь, гордая своей победой, важно вставила свое:
— Пересылка тут, этапы формируют на север, кого в Архангельскую область, Каргополаг, кого в Коми: Печору, Инту, Кожву, Воркуту.
— Господи! Да сколько ж этих лагерей? Куда ни кинь, одни лагеря. Послушаешь вас, так, выходит, весь Советский Союз — сплошные лагеря, — ужаснулась Надя.
— Так оно и есть, — откликнулась Космополитка. — Это наш коммунистический рай.
— В ад бы попасть, может, там посвободнее у чертей, чем в раю, — засмеялась Света.
— Попадешь, — мрачно произнесла Манька из своего закутка. — Вот угодишь на лесоповал или, в шахту — узнаешь, где ад, каков он.