Так уж человек устроен – всегда ищет выгоду, хоть и норовит прикрываться веточкой смирения и бескорыстия.

Если человек хороший, это еще не значит, что не может на чужое королевство работать.

Нельзя за мечту наказывать. И надежду убивать тоже нельзя.

Похоже, вы, паны рыцари, просто бесполезную работу делать отказываетесь. Ну, ту, которая вам выгоды не принесет.

– Брось, не бери в голову. Как ты с таким норовом живешь только? И руки ноги целы…
– Ты лучше спроси, как бы я жил, когда бы не смеялся над всеми и над собой заодно?
– Что, помогает?
– А то!

Годимир хмыкнул. Уж чем чем, а грязью его не удивишь. Как говаривали в Чечевичах, в имении его батюшки, грязь не сало – высохла и отстала. Опять же в странствиях даже самому чистоплотному рыцарю удается вымыться по настоящему едва ли раз в месяц. Купания в прудах и речках не в счет – они только освежают, а грязь не смывают.

Жеребец, ставший за утро из темно рыжего вороным, фыркнул, тряхнул горбоносой головой и нехотя поставил копыто в кажущуюся бескрайней лужу. На самом деле это даже была не лужа, а равномерно залитая мутной водой площадь перед местной корчмой.

Он, понимаешь ли, пан рыцарь, на каждом углу свистит, что, дескать, из бастардов. Прямо не говорит, но намеки всяческие стоит, что де возможно и королевской крови…
– Ну, так в Заречье это не трудно.
– Верно говоришь. Королей у нас – как грязи. Лучше бы грязи больше было.

– Что я буду должен? – сглотнув, вновь охрипшим голосом произнес рыцарь.
– Должен? Должен… Должен. – Удивительное свойство – катать слова на языке, словно орехи. – Сочтемся как нибудь. Помнишь, я говорила, что поглощаю чувства?
– Помню.
– Так вот. Страх – это хлеб. Ненависть – мясо. Любовь – вино… Думай сам.

Он не захотел и не смог изменить себе, ибо свято верил – если хочешь стать рыцарем, то станешь им. И никто не сможет тебе воспрепятствовать.

– Чего ты от меня хочешь?
– Правду хочу знать.
– Правду? Правду… – Годимир перевернулся на бок. Лицом к стенке. – Правда, она такая бывает, что многие вранье предпочитают.

– Ты почему то думаешь, пан рыцарь, что я такой противный, все спорю и спорю…
– А то нет?
– Нет, конечно! Я истины доискиваюсь!

Освобожденный с интересом поглядел на него. Движением руки отбросил назад падающие на глаза волосы. Проговорил, словно через силу:
– Ну, спасибо тебе, пан рыцарь… – Если бы сарказм, прозвучавший в слове «пан» обратился в крысиный яд, то можно было бы отравить им всю Оресу. – Нет, честно, спасибо. Не ожидал.

Можно ведь по всякому странствовать, чести и славы добиваться. Например, стать у моста и всех проезжающих на поединок вызывать. И слава о тебе пойдет…
– Ага, пока на такого рыцаря не нарвешься, что тебе бока намнет.
– Ну, такого можно и не вызывать.
– А как же слава, а?
– А как же бока?

– Ну что, пан рыцарь, – шпильман, устав, очевидно, тренькать на цистре, подбирая какую то новую мелодию, повернулся к Годимиру, – стихи читать будешь, а?
– А ты ругаться здорово станешь?
Олешек даже руками замахал:
– Что ты, что ты! Разве ж я не знаю, как поэта легко обидеть? Нет, если у тебя совсем «брала, мазала, гадала» выходит, тогда поругаю. Но не больно.

Одна была надежда на летнее тепло, отдых в душистом стогу где нибудь на славящихся укосом лугах Заречья – края богатого и обильного – в обществе восхищенных рыцарскими подвигами поселянок, а то и какой нито благородной панянки. А если не одергивать коня мечту, то в грядущем маячит даже встреча с королевной, благо между реками Словечной и Оресой каждый пан, чьи владения простираются больше, чем на три дня пути, носит королевский титул…

Плетень поправить, дров наколоть, воды в бочку натаскать – дело нехитрое. И не позор для странствующего рыцаря, давшего обет помогать слабым и защищать обиженных. Тем более что на рыцаря он похож не был.
Рыцарю положен конь, щит, копье, красивая суркотта и шлем с плюмажем. Положены ему слуги и оруженосцы, просторный шатер и телега, набитая доверху всяким барахлом. Как у пана Тишило Конская Голова, к примеру. Вот он – настоящий рыцарь. С первого взгляда отличить от простолюдина можно.