- Нет, лучше не читай книжек. Учиться плохо будешь и блажной сделаешься. Говорят, от книжек даже с ума сходят.
- Ты ж не сошел!
- Я ещё молоденький. Может ещё сойду...
- Брось тогда читать.
- Я пробовал. Тянет. Вот курцов к табаку тянет. А меня к книжкам.

Есть извечный трепет у русского человека перед казённой бумагой...

«…Я буду совершенно счастлив, когда прочту в газетах, что там-то и там-то закрыта тюрьма — не стало преступников; закрыта больница уменьшилось число больных; закрыт еще один детдом — исчезли сироты…»

это большое, наверное, счастье — иметь на земле свое, всегда тебе светящее окно.

Великий немецкий поэт сказал: «Если мир расколется — трещина прежде всего пройдет по душе поэта». А я думаю: прежде всего пройдет она по судьбам детей.

...не отдаляйтесь от людей, принимайте мир таким, каков он есть, иначе вас раздавит одиночество.

— Жизнь наступает с той поры, когда человек начинает задумываться над поступками и отвечать за них, — все так же назидательно, по-учительски кругло высказал свою мысль Валериан Иванович и от досады сморщился.

Прежде чем пообещать — подумай, а пообещав — сделай обязательно. Пообещаешь, допустим, горелую спичку поднять с дороги — подними. Пообещаешь сердце вынуть из груди и отдать другому человку — вынь!

Ну, если учителя будут действовать согласно бумажкам, скуку разведут в школах, жизнь засушат. Да все же я верю, что у них своя голова на плечах…

Человек с начала своего сотворения только то и делает, что приспосабливается. Да, да. К природе, к Богу, к раю, к войне, к жене, к детям, к квартире, к соседям, ко всему на свете. Человек, видимо, только потому и жив, что смог приспособиться, а то бы вымер.

— Сказать, что за подлость не надо бить? Нет уж, лучше вы сами им об этом скажите, а меня увольте. По моим, временем утвержденным, понятиям — за подлость надо бить всегда и всех.

Если у человека нет матери,нет отца,но есть родина-он ещё не сирота.(...)Все проходит:любовь,сожаление о ней,горечь утрат,даже боль от ран проходит,но никогда-никогда не проходит и не гаснет тоска по родине.

Неужели она, жизнь-то, вроде рубахи? Неужто и не заметишь, как ее износишь?

Да и апостол Павел в свое время изрек: входящее в уста не оскверняет, а только выходящее из уст.

И хотя чаще всего видел Толя дядю Ибрагима в смоляной копоти, въевшейся в морщины, видел его иссаженные занозами, темные от работы руки, он не встречал еще человека чище и светлей его.
Грязь к дяде Ибрагиму не приставала.

Хотелось лечь тут же на снег, скорчиться, закрыть ухо воротником и выключиться из этой жизни, из стужи, из себя выключиться.

На смерть, как на солнце, во все глаза не поглядишь…

Везло, говорит, и, наверное, оттого везло, что придерживался старинного правила русских воинов—лучше смерть, чем неволя.

Войну на войне все равно не обойдешь…