Виа де' Магадзини. Семейная хроника

Италия, особенно старая Италия, обычно ассоциируется с радостью жизни, с чем-то жизнеутверждающим, праздничным; вот и у Пратолини самое знаменитое произведение - это крепкая, сочная, прокоммунистическая "Повесть о бедных влюбленных" (очаровательная вещь, кстати, а название-то, название каково...). А все же моя главная у Пратолини любовь - это "Семейная хроника", пропитанная печалью, словно пальто утонувшего. Эта печаль похожа на ветер осеннего вечера, то тихий, смиренный, легким касанием перебирающий твои волосы и опавшие листья, то пронзительный, хлопающий плохо закрытыми ставнями, заставляющий прохожего поднимать воротник и ускорять шаг... Но когда ветер воет в сердце, от него не спрячешься в тепле дома. А эта книга хватает за сердце с первых страниц, хватает и уже не отпускает. И смиренность ее обреченности обволакивает, заползает под кожу. Эта книга - трагична, но ее трагедии тихи и робки, как старушки из богадельни (а одна из этих старушек - родная бабушка того, кто говорит в этой книге "я"). Это трагедии и драмы "маленьких людей", далеких от красивых итальянских оперных страстей и от больших ужасов своего века; впрочем, им и без ужасов невесело.
Это книга о непрожитых жизнях, об угасших надеждах, об изначальности обреченности, о тихой смерти, умеющей подкрадываться к молодым еще людям. А все же поверх всей этой печали разлита по тексту застенчивая, не умеющая высказывать себя, но глубокая любовь: любовь внуков к бабушке, любовь бабушки к внукам, и главное - любовь двух братьев друг к другу. Эта последняя часто притворяется равнодушием, неприязнью, отчуждением, но в конце концов все равно оборачивается неловкой, немой нежностью.
Книга эта построена как исповедь, как письмо одного брата к другому, умершему, - кажется, у них даже нет имен, а есть только "я" и "ты". И вся книга - попытка "я" объясниться, оправдаться перед "ты", за все - от детской нелюбви и ревности до последнего, предсмертного предательства (когда осознаешь это предательство, чувствуешь почти реальный удар в грудь). Но тщетно все: тот, что был "ты", уже не ответит; тот, что был "я", навсегда приговорен носить горечь в сердце.
Из этого дьявольского, внешне смиренного, словно пылью припорошенного узла боли, непоправимости, отчаяния и запоздалой, трусливой - и все же сильной! - любви рождается произведение прямо душераздирающее. Очень честное, очень просто написанное и очень безжалостное к читателю.
Эта грусть, эта неизбывная грусть, пробирающая, как ветер в сумерках, эта невысказанная нежность, это осеннее смирение... Как все это больно читать, и все же какая во всем этом сокрыта дивная поэзия, дивная мелодия в глубоком миноре.