Пожалуйста, не нападай, или нам придется тоже / Мы, конечно, сразу в рай - а ты не думаю, что тоже.
Ох, Мария-Марийка, не верила, что война будет. Приехала в Киев с тетрадками в коленкоровых обложках из Москвы - отец ушел на фронт, так как же летом 18-летней Марии, не оставаться же одной. Нет, к теть-Поле и дядь-Феде, в Киев, родной больше, чем другие города. Бомбили? Ну так что же, это в первый день бомбили, а потом прекратили. Не могут немцы до Киева дойти. Война - она же на месяц-другой, а потом все домой вернутся, ведь наши победят, не могут не победить.
Ох, Андрей, младший лейтенант, рубиновые кубики в петлицах. Только вчера бегал на пляж, в кино, на свидания, только вчера институт закончил, и встречал рассвет в своем родном городе на Буге и Ингуле. А вот уже устал отступать - и ноги не идут, и глаза не видят, и спать хочется так, что кажется - из пушки будут стрелять, не разбудят. Но комбат верит, а комбат в Гражданскую воевал - значит, он знает? что говорит; и если комбат верит - значит, они победят, и не может же война идти долго, и отступать долго они не могут, не уходить же за Днепр - как потом-то возвращаться и отвоевывать?
Ощущение неверия и того, что не может война происходить на самом деле, пронизывает все первые главы романа Цветов. И это ощущение и его постепенное исчезновение захватывает так, что положить книгу не получается, и ты идешь с Марийкой - уже Марией - сначала пешком из Киева, а потом попадаешь под обстрел, и все равно, даже зная историю, даже видя ее глазами убитых и раненых - и повариху, и фельдшера с коричневым задубевшим лицом, и милиционера, сжимающего руку маленькой девочки с бантом; и не слыша, но видя крик матери убитого ребенка, и видя Лену-Леночку-Лену, которая только что шла с тобой рядом и жаловалась на неудобные туфли, а вот уже никогда она не пожалуется ни на что…. а потом впереди - лес, и еловые ветви, и ощущение обреченности и смертной усталости, которые никогда тебя не покинут. И потом идти пешком что в Москву, что со случайными попутчиками по лесу в чужих кирзачах, что быть в детском доме с его умницей-директором - да уже неважно. И даже встреча Андрея и Марии, дающая им надежду (и надежду же отнимающая) - она не так страшна, как этот долгий путь едва не онемевшей и ослепшей от горя 18-летней девочки, которая оставила дом, всю старую жизнь, дядю, тетю - и ничего у нее больше не осталось.
А надежда - она в итоге даже не на счастливый финал; а на то, что встретимся если не на том берегу, то в раю.
- Значит, на новом месте или... где-нибудь... в раю?..
Шуткой старался он ободрить Андрея перед тем, как тот уйдет в роту, внушить ему, что все обойдется.
- В рай полагаете, товарищ майор? - Андрей ответил тоже шуткой. Значит, в рай в случае чего?..
- Только в рай! Только в рай! Не мы же напали, а они... Им и дорога в ад. Это уж точно, - усмехнулся комбат. - А мы поможем добраться туда...
Андрей почувствовал, что настроение как-то улучшилось, и захотелось еще немного побыть с комбатом.
Страшный это момент - когда вместо надежды на обычную жизнь уже сама обычная жизнь кажется тебе чем-то нереальным; и эпилог - счастливый, по сути, - от этого еще страшнее кажется.
Предполагаемая оценка за рецензию - 1,5.
16 понравилось
