Волхонская барышня. Смена. Карьера Струкова

Но Захару Иванычу решительно не хотелось спорить. Ему так приятно было сидеть в своем креслице, обтянутом скромной холстинкой, и смаковать душистый сладкий чай, и смотреть на нервное и худое лицо милого человека…

И, понятно, Илье Петровичу, более чем кому-либо, доводилось расшевеливать ленивые Захар-Иванычевы мозги и заставлять его обметать пыль с богов, бездейственно занимавших позицию. Илье Петровичу доводилось даже вводить во гнев Захара Иваныча, а это было делом почти беспримерным.

«Пойду-ка я в сад!» – для чего-то громко подумал он и спешно зашагал по направлению к саду.

Правда, под гладкой поверхностью установившихся отношений, обычных разговоров и обычного порядка жизни сочились и бурлили себе втихомолку мятежные мысли и чувства, но все точно сговорились не замечать их.

Леса, поля, степи, могущественный разлив Волги, музыкальный рокот ручья в овраге, вечерний звон, разносящийся с желтой излегощинекой колокольни, - все это сделалось слишком привычным для него, а он был из таких любителей природы, которым надо что-нибудь особенное, редкое, бросающееся в глаза новизною или чрезвычайностью; к тому же эстетическое чувство вспыхивало и погасало в нем пароксизмами, в зависимости от настроения, от бессознательного кипения крови, от мыслей, слагавшихся в голове.

Помню, как все притихали при ней и осторожно вдумывались в слова, - что разумеется, не мешало им изрекать вечные глупости...

Когда же она сама принималась читать, с нею совершалось что-то странное. Не то чтобы она ощущала скуку или плохо понимала, - нет, но мысли и факты, представляемые книгой, и воспринимались ею как-то сухо и недоверчиво. Именно - сухо. Им недоставало какой-то плоти, каких-то живых и привлекательных красок, которые приносило с собой изложение Тутолмина или его чтение, - и они толпились перед ней стройными, но безжизненными колоннами, холодные и черствые, как мертвецы.

Милая моя, здоровый человек не бросается - он приспособляется . Его нервы не одолеют, у него не загорится сердце непрестанной, неутихающей болью...

Затем перед Варей пробежала ощипанная и кургузая физика - необыкновенно похожая на цыпленка; математика, строгая и сухая как треска; пышная и надоедливая география со своими метрами, футами, меридианами, тропиками, штатами, городами, градусами...

И отовсюду, точно осенний туман, подымалась убийственная, вопиющая, дремучая скука.