Гений места

Только в Риме появляется странное ощущение, что город возник на земле сразу таким, каким ты его увидел, - так вся симфония целиком складывалась в голове Моцарта, и ее следовало лишь быстро записать. Рим записан в нашей прапамяти - потому его не столько узнаешь, сколько вспоминаешь.

Палладианские здания — архитектурное эсперанто, пунктир цивилизации. Самое представительное сооружение на свете — широкие ступени, ряд колонн, треугольник с барельефом, высокие окна: там тебе непременно что-нибудь скажут, объяснят, покажут. Одинаковые парламенты, суды, театры, музеи, особняки и виллы покрыли планету задолго до «Макдоналдса» — назойливые, но необходимые ориентиры.

Римская литература животрепещет уже две тысячи лет. Как же обидно лишили нас хоть зачатков классического образования. Катулл, Овидий, Марциал, Ювенал, Петроний — задевают, как современники. В «Сатириконе» о Риме, насквозь пронизанном мифологией, сказано: «Места наши до того переполнены бессмертными, что здесь легче на бога наткнуться, чем на человека». Это относится и к нынешним дням — только теперь речь о поэтах, бессмертных богах литературы.

...нельзя не поделиться радостью открытия, суть которого заключается в том, что в книжках правда. Нельзя не поделиться радостью и другого открытия: тот,кто пишет в книжках правду, все-таки привирает.

«Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу»

Благоговейный ритуал деления пол-литра на троих: эмпирическое преодоление теоретически невозможного.

Важна суть: Андерсен плачет, но убивает. Еще важнее — кого: в андерсеновских сказках и историях умирает самое лучшее, красивое и здоровое — просто потому, что самое живое.
Зато — неживое оживает. Непревзойденное мастерство Андерсена — в сказках о вещах.

"... ненасытного душит снедь, воздержного — голодание. Всмотрись — везде кораблекрушение!"
Петроний

Самыми знаменитыми мексиканскими революционерами были не президенты и крестьянские вожди, а художники. Политики приходят и уходят, а фрески остаются. Остается и главный, связанный с ними вопрос: возможно ли великое искусство, насквозь пронизанное идеологией — поставленное на службу идеологии?

Останавливая взгляд на конкретном лице, видишь, как в пьесах классицистов: Лицемерие, Алчность, Хитрость, Жестокость, Глупость, Глупость, Глупость… А те же люди вместе — лишь растерянны и нелепы.

Герой не может быть аморальным — это открыл еще Гомер, а в наше время убедительно подтвердил кинематограф. Крупный план убеждает в правоте. Д'Артаньян ничуть не лучше Рошфора, но Рошфора не разглядеть на заднем плане, а д'Артаньян занимает весь экран.

Все кино в целом воспринималось как ритуал новой разумной религии — и любопытно, что сейчас в Штатах бывшие кинохрамы, заброшенные прокатом за нерентабельностью, часто используются именно как молельные дома разных протестантских конгрегаций.

Еще в начале 20-х годов чаплинский соперник Бастер Китон изложил ироническую периодизацию кино:

• Период взрывов;
• Период кремовых тортов;
• Период полисменов;
• Период автомобилей;
• Период купальных костюмов.

Шторы оберегают ковры от выцветания, хозяев от морщин и дурного глаза

Преклонение японцев перед формой поражает, но тут нельзя давать себя в обиду. Тот же Акутагава вспоминает: «…Я как-то полюбил женщину, но стоило мне увидеть, как некрасиво пишет она иероглифы, и любовь моментально улетучилась». А я как-то шел с девушкой к ней домой, и уже у самой двери она сказала: «Пинжак на тебе весь мокрый». Я попрощался и ушел. Молодой был, еще моложе, чем Акутагава, когда он написал такое. Жалею до сих пор.

Жизнь неизмеримо увлекательнее, искусство безмерно надежнее.

В единении со своими — подчиняешься не логике, а этикету, не разуму, а ритуалу.