Последняя королева

Он уставился на меня. Наши взгляды встретились и оба были одинаково холодны. Хотя я порой грустила, что наша юношеская любовь превратилась в жестокую игру, на самом деле в моей душе уже не осталось к нему никаких чувств. Он стал для меня полностью чужим.

Твой муж, однако, показал, что годится лишь на роль правителя своего мелкого герцогства во Фландрии. Он слаб и слишком легко поддается чужому влиянию. У него характер придворного, а не короля; ему не понять, что выше всех богатств, тщеславия или удовольствий, выше, если потребуется, самой жизни должны стоять интересы короны.

Больнее мне было даже не оттого, что он лег в постель с другой женщиной, а от осознания, что ему даже не приходило в голову себя ограничивать. Его больше интересовало собственное удовлетворение, чем наша любовь, о которой он позабыл при первой трудности. Поведение Филиппа казалось мне безответственным и бесчувственным, словно поступок мстительного мальчишки, и я опасалась, что мне никогда не хватит сил его простить.

Теперь его час пришел. Он готов был обратить в прах чужую жизнь, навсегда погасить непобедимый свет, затмевавший его собственный. Я была всего лишь препятствием на его пути. Он желал наказать мою мать и все то, что она защищала. Всю жизнь он чувствовал себя осмеянным, униженным, оскорбленным – и больше не мог этого вынести.

Любовь ничего мне не дала; лишь эта земля оставалась неизменной – моя родина, ставшая моей юдолью слез.

Родина пьянила меня своим голубым небом, солнечным светом, запахом крови, цветов и земли. Я ничего не забыла, несмотря на всю роскошь Фландрии, ее каналы и пестрые сады. Я смотрела на узкий и необычайно яркий серп луны, и мне казалось чудом, что я могла находить удовольствие в той далекой стране. Внезапно на меня нахлынуло острое чувство одиночества и тоска по детям, и вместе с ними пришло странное ощущение растерянности, будто я не знала, где теперь мое место.

– Простите, что лишь взвалила на вас новое бремя, – прошептала я.
– Ах, chérie, для чего еще нужны близкие родственники? Если бы не чужое бремя, чересчур тяжким могло бы стать мое собственное.

"Видимо, это проклятие смертных – мучительно осознавать, что время сжимается вокруг нас и мир никогда уже не покажется столь необъятным, открытым и непостижимым, как в юности." (с)

Филипп отправился туда, где короны уже ничего не значили, и мне хотелось запомнить его таким, каким он был в день нашей первой встречи: красивым и молодым, еще не испорченным тщеславием, которое в итоге жестоко разлучило нас.
– Покойся с миром, мой принц, – шептала я, наклоняясь к гробу и прикасаясь губами к холодной крышке.
Запах смерти давно исчез – казалось, будто гроб хранил лишь воспоминания.
А воспоминания я не могла ненавидеть.

Каждую ночь, когда Беатрис и Сорайя ложились спать, я часами расхаживала в тишине по залитой лунным светом комнате, терзаемая сомнениями. Надо мной простирала свои крылья чудовищная тень, становясь все больше и грознее, и я боялась, что на этот раз могу действительно сойти с ума, ибо уже была не в состоянии отличить реальность от порождений больного разума женщины, которую столько раз предавали.

Я противилась его логике, не желая видеть мир таким, каким видел его он, поскольку тот полностью противоречил миру, который я знала всю жизнь.

Вскоре меня ожидала встреча с Филиппом и всем тем, что произошло между нами. Я знала, что сражаюсь за благо Испании и моих сыновей. Но я не знала, что меня ожидает и кем стал тот, кто бросил меня в Испании.
Надежд на лучшее у меня почти не оставалось.

Королева не оглядывается. Я должна была сражаться до самого конца.

Фландрия напоминала зеленый, сочащийся водой сад. Вода была повсюду: стояла в болотах, журчала в реках, текла по каналам. Вода капала с неба и хлюпала под ногами. Вокруг живописных деревень, где, казалось, не голодали даже собаки, простирались богатые поля, где росли кабачки, бобы и прочие овощи, а на травянистых выгонах паслась лоснящаяся скотина. Фландрия была царством изобилия, настоящим земным раем, где никто как будто не знал войн, голода или болезней.

Королева Изабелла обрекла свою мать на заточение в Аревало. Все было до ужаса просто. Ее мать, вдовствующая королева, стала помехой. Ради блага Испании ее спрятали от всех, чтобы никто не узнал, что наша кровь отравлена безумием. На что еще была способна королева с железным сердцем? На что еще она могла пойти, чем еще пожертвовать, чтобы защитить свое королевство?

– Ни в коем случае! – воскликнула донья Ана. – Я тебе запрещаю! Чем наполнили эту ванну? Я даже отсюда чувствую запах духов в воде. От тебя будет пахнуть, как от какой-нибудь язычницы-одалиски!
– Какая разница, если после недель в море от меня пахнет как от козла?