Подросток

– Крафт, вы к ним и ещё пойдёте? – вдруг спросил я его. Он медленно обернулся ко мне, как бы плохо понимая меня. Я сел на стул.
– Простите их! – сказал вдруг Крафт.
Мне, конечно, показалось, что это насмешка; но, взглянув пристально, я увидал в лице его такое странное и даже удивительное простодушие, что мне даже самому удивительно стало, как это он так серьёзно попросил меня их «простить». Он поставил стул и сел подле меня.
– Я сам знаю, что я, может быть, сброд всех самолюбии и больше ничего, – начал я, – но не прошу прощения.
– Да и совсем не у кого, – проговорил он тихо и серьёзно. Он всё время говорил тихо и очень медленно.
– Пусть я буду виноват перед собой… Я люблю быть виновным перед собой… Крафт, простите, что я у вас вру. Скажите, неужели вы тоже в этом кружке? Я вот об чем хотел спросить.
– Они не глупее других и не умнее; они – помешанные, как все.
– Разве все – помешанные? – повернулся я к нему с невольным любопытством.
– Из людей получше теперь все – помешанные. Сильно кутит одна середина и бездарность… Впрочем, это всё не стоит.
Говоря, он смотрел как-то в воздух, начинал фразы и обрывал их. Особенно поражало какое-то уныние в его голосе.
– Неужели и Васин с ними? В Васине – ум, в Васине – нравственная идея! – вскричал я.
– Нравственных идей теперь совсем нет; вдруг ни одной не оказалось, и, главное, с таким видом, что как будто их никогда и не было.
– Прежде не было?
– Лучше оставим это, – проговорил он с явным утомлением. Меня тронула его горестная серьёзность. Устыдясь своего эгоизма, я стал входить в его тон.
– Нынешнее время, –начал он сам, помолчав минуты две и всё смотря куда-то в воздух, – нынешнее время – это время золотой средины и бесчувствия, страсти к невежеству, лени, неспособности к делу и потребности всего готового. Никто не задумывается; редко кто выжил бы себе идею.
Он опять оборвал и помолчал немного; я слушал.
– Нынче безлесят Россию, истощают в ней почву, обращают в степь и приготовляют её для калмыков. Явись человек с надеждой и посади дерево – все засмеются: «Разве ты до него доживёшь?» С другой стороны, желающие добра толкуют о том, что будет через тысячу лет. Скрепляющая идея совсем пропала. Все точно на постоялом дворе и завтра собираются вон из России; все живут только бы с них достало…
– Позвольте, Крафт, вы сказали: «Заботятся о том, что будет через тысячу лет». Ну а ваше отчаяние… про участь России… разве это не в том же роде забота?

Фотографические снимки чрезвычайно редко выходят похожими, и это понятно: сам оригинал, то есть каждый из нас, чрезвычайно редко бывает похож на себя. В редкие только мгновения человеческое лицо выражает главную черту свою, свою самую характерную мысль. Художник изучает лицо и угадывает эту главную мысль лица, хотя бы в тот момент, в который он списывает, и не было ее вовсе в лице. Фотография же застает человека как есть, и весьма возможно, что Наполеон, в иную минуту, вышел бы глупым, а Бисмарк — нежным.