И Господь на последнем берегу

Не знаю, как объяснить тебе, но, видя изо дня в день, как мы из зверей вдруг превращаемся в ангелов и наоборот, я никак не могу понять, что же с нами такое происходит. Нельзя же, говорю я себе, быть одновременно и зверем и ангелом. Ведь одно из проявлений нашей сущности должно исключать другое, как бы уничтожать его. Это все равно что вырваться из ада и тут же начать карабкаться по лестнице Иакова, сделать попытку пробиться из адского пламени в иные пределы. Может, милость Господня столь далеко простирается, что он сохраняет хоть лучик надежды даже для самого закоренелого убийцы. Не знаю.

Нет, я вовсе не считаю, что человек не должен сражаться за свою землю, - лишь уверен, что во всем должен быть свой предел. Однако такие одержимые, как Зин, ничего этого не понимать не хотят, видимо, их страшит сама мысль о том, что рано или поздно они могут столкнуться с настоящей Идеей. Может, именно поэтому он меня и сторонится, знает, что если он захочет быть со мной откровенным, я заговорю с ним о том, чего он больше всего боится. "Послушай, Зин, - скажу я ему, - Идея добра живет внутри нас -
ну, вроде будущего ребенка. Или своего рода пророчества. Бьет назначенный час, и она как бы оживает внутри нас, рвется наружу, ты ее рожаешь, как женщина дитя. Произойти это может по разным причинам: например, ты теряешь дорогого человека, или заболеваешь тяжелой неизлечимой болезнью, или просто видишь самую обыкновенную чайку. Не знаю, как тебе это объяснить, Зин. Но я точно понял, что Идея - божественного происхождения, но она, будем говорить откровенно, не есть выражение самого Провидения или проявления божественной воли... Идея вырастает из самых недр души человеческой, она - естественна для человеческой сущности.
А сейчас я скажу тебе главное и прошу не смеяться в ответ, иначе мне придется ударить тебя по лицу: так вот, знай, что одним из составляющих этой идеи является заповедь, запрещающая убивать. Никто не имеет права убивать другого, Зин. Нет такой цели, какой бы благородной она ни была, которая оправдывала бы такое преступление, как пролитие крови".

Это было чудо подлинной гармонии, которое не объяснишь ни силой привычки друг к другу, ни готовностью к самопожертвованию ради любимого существа. Оно возникало из незначительных повседневных мелочей. "Ты хочешь пить, Бегоньита?" - И мы вместе пьем кока-колу из одной бутылки. Или: "Подожди, к тебе песчинка пристала..." И, когда она снимает её, ты понимаешь, что она ощущает эту песчинку всей своей кожей, она давно мешает ей. Это было наше сокровенное, истинное чудо, хотя мы об этом и не подозревали. Но ведь таким и должно быть подлинное чудо. Так было потому, что было именно так. Все настолько просто, что и думать не над чем, так ясно, что и понимать ничего не надо.

... разве террор - это не проявление суеверного ужаса? Не исключено, что в этом чувстве ужаса есть что-то религиозное: ведь великие жрецы атомного террора здравствуют и поныне. Их портреты мы каждый день видим в газетах. Брежнев, теперь Рейган... Они похожи на наследников первобытных шаманов, и, подобно тому как те постоянно держали своих сородичей на грани помешательства, эти сегодня умело промывают нам мозги, доводя до идиотизма. Они обуздывают нашу свободу, как им заблагорассудится. Эти новые Зевсы, господа и жрецы атомной молнии, облечены сегодня той же священной властью, что была у шаманов, ибо люди нуждаются в страхе и в тех, кто обеспечивает их потребность в страхе.

Бог покинул меня. Но потом я понял, что когда человек пытается вознестись выше того, что ему по силам, стремится в гордыне своей подняться на человеческим в себе, преступает некий зыбкий и трудноуловимый предел, - а в моем случае это принятие зла и преступления, - подобное вознесение над всякими запретами, сметающее барьер совести, в конце концов ведет к деградации личности или к безумию. Превращаешься в животное. В хищного зверя.
И все же может случиться - и это случается, - что, даже попав в подобную ситуацию, человек сумеет снова обрести Бога. Если такое случается, вдруг осознаешь по-настоящему свою подлинную сущность, божественное начало в себе, которое было заглушено идеями, ничего общего с истиной не имеющими. Все эти ложные идеи, они словно густой паутиной постепенно обволакивают сердцевину человеческой души, в которой запечатлена сокровенная Истина.

Терроризм не просто разлетевшийся на куски жандармский джип, увешенный клочьями человеческого мяса и перепачканный кровью... Терроризм - это наркотик, но не только наркотик. Это еще и знамение. Послание, исполненное особого смысла. Эй, вы, люди, слушайте, - кричишь ты, - мы - здесь! Это не просто бомба. Ты подкладываешь одну бомбу, а она взрывается во всех домах, поражает всех людей. Город превращается в настоящий вулкан. А вернее в пороховой погреб, к которому подведен запаленный бикфордов шнур. Когда террор растет, то, кажется, каждый человек носит внутри себя взрывчатку. Тут уж никто не сможет сказать, что ему плевать на политику.