Вор

Мне совсем на днях кто-то жарко доказывал, не Фирсов ли, что ещё неизвестно – что именно выше, священнее – люди или отвлеченная идея о благе людском, потому что если их просто так, без идеи и плана любить, то ничего не выйдет, а сразу обессилеешь от глупой жалости и завязнешь в ней, именно как в тине. А ведь правда-то в том, чтоб сквозь нужды, даже кровь современников своих звезду ведущую впереди видеть… не верно разве? И потом самый даже беспощадный суд принимает во вниманье прошлое человека, закованного перед ним на подсудимой скамье…

«Удар векшинской шашки. Библейская заповедь не убий имела в виду частное, а не общественное поведение человека. Сам Моисей убил за жестокость египтянина-надсмотрщика. Ещё в средневековье: ценность человеческой жизни обратно пропорциональна величию идеи, государства, эпохи, человеком же и созданных. «Чем чего больше, то всегда мельче и дешевше…» – Пчхов однажды про яблоки. Так в чём же истинный гуманизм – в утверждении святости каждого неповторимого бытия или в преодолении этого древнего, по ходу прогресса, всё более отживающего табу?»

«Впрочем, всякая молодость торопится вступить в наследство при живых родителях, в расчёте натворить побольше до наступленья ночи. И в том заключается её опрокидывающая сила, что ничего не знает, не помнит, не подозревает о собственной участи впереди по закону повторяемости и смены. И вначале ею руководит как бы эстетическое отвращенье к грешному запаху тлена, а в сущности старого тела, каким бывают пропитаны все обжитые стены, позже вступают в ход чисто практические соображенья. К постройке собственного гнезда она приступает без стеснительного благоговения к отцовскому, и тут среди деятельной работы по освоению имущества раскрывается вдруг, что главное-то сокровище презренного и поверженного старика состоит не в алмазных фондах, даже не в патентах материальной цивилизации, находится не в подземелиях, а рядом, рукой достать, в глубине его взгляда, вернее, в неуловимой проникновенности зрачка, ещё точнее, в крохотной и как бы влажной точке света, в невесомой блестинке на его поверхности. Несомненно, эта малая крупица света – кроткой вечерней звезде сестра родная, только старшая и потому видная со всех концов вселенной. Без неё род людской враз становится волчьей стаей, пробегающей по закатному снегу за своим вожаком».

– Россия всегда с горя плясала, вон что!

– Сущая истина! – со вздохом поддержал Леонтий, полновластно вставляя новый стакан в его натуго сомкнутые пальцы. – К примеру, это не простой перед нами плясун… у него надысь от грозы изба со скотиной вместе сгорела, окроме калош ничего из огня не выхватил. Мужицкая, девяносто шестой пробы, горюха… ему нонче не пить да не плясать – значит в петлю лезть. Вы меня, может, по марксизму, сейчас и осудите, и мне, при моей вековой отсталости, перечить вам не к лицу, а только полагаю – если ране у нас от горюхи пили, теперь, помяните мое слово, от чего-нибудь другого пить почнут.