Маска и душа

Досадное, тревожное чувство зависти глодало душу: почему люди заграницей живут лучше, чем у нас, веселее, праздничней? Почему они умеют относиться друг к другу более доверчиво и уважительно? Даже лакеи в ресторанах Парижа и Дьеппа казались мне благовоспитанными людьми, которые служат вам, как любезные хозяева гостю, не давая заметить в них ничего подневольного и подобострастного.

Я рассказываю как будто все о пустяках, о мелочах, о маленьких людях; но эти мелочи имели для меня огромное значение. Я на них воспитывался. Мы ведь все воспитываемся мелочами. То, чему учат нас Шекспиры, Толстые, гении мира, даже на разум наш непрочно ложится, а мелочи жизни, как пыль в бархат, проникают в сердце, порою отравляя его, а порою облагораживая.

А вот здесь, у себя дома, я хожу по станции день, два, говорю на русском языке, который всем понятен, но мои соотечественники делают недовольные гримасы и заявляют, что им некогда возиться, отыскивая какой-то мой багаж. Во Франции я был нем, но каждый человек терпеливо выслушивал мою болтовню и старался понять меня. Сердце наполнялось тоской и обидой. Когда я высказал кому-то эти несколько наивные мысли и ощущения, мне заметили:

• Мы не можем тягаться с заграницей! Давно ли мы начали жить?

Эх, господа, если б вы знали, какое унизительное чувство голод! Иначе смотрели бы вы на голодных людей, иначе бы относились бы к ним!

Итальянцы - это народ, который не умеет и не хочет скрывать порывы своей впечатлительной души.

Не всякий может вылезть из подвала и подняться до балагана!

Рахия очень откровенно и полным голосом заявил, что таких людей, как я, надо резать.

• почему?
• Ни у какого человека не должно быть никаких преимуществ над людьми. Талант нарушает равенство.

Эта необходимость "просить" была одной из самых характерных и самых обидных черт советского быта.

... работая в церковном хоре /мальчиком/ я не раз, глядя на лик Христа или какого-нибудь святого, шептал:

• Господи, помоги мне когда-нибудь петь в театре...

Не знает как будто никакой середины русский темперамент.

Не забывай и ты людей, которые сделают добро тебе, - не много будет их, легко удержать в памяти!

Я уехал из Лондона счастливый, - я видел каких-то особенных людей. У меня осталось впечатление, что эти островитяне, при всей их деловитой серьезности и высоком уважении к труду, носят в себе что-то удивительно милое, детское и неистощимо веселое.

Каждый человек имеет право воображать, что где-то у него есть неведомый ему, но искренне любящий его друг, так вот я рассказываю для этого друга так, как умею и могу. У меня нет причин оправдываться и нет оснований щадить себя - дружеский суд, как бы он ни был суров, я приму с благодарностью, я достаточно силен для этого.

Есть иногда в русских людях такая неодолимая ф и з и ч е с к а я застенчивость, которая вызывает во мне глубокую обиду, несмотря на то, что она бывает и трогательна. Обидна она тем, что в самой глубокой своей основе она отражение, вернее отслоение нашего долгого рабства.

Бездонна русская тоска. Но вдумываясь в образы, которые мне приходилось создавать на русской сцене, я вижу безмерность русского чувства вообще, - какое бы оно ни было.

И вообще итальянцы относились к опере, к певцам, крайне серьезно. Они слушали спектакль с увертюры очень внимательно и чутко; часто бывало, что в наиболее удачных местах публика единодушно , полушепотом возглашала:

• Браво!

Дом, в котором я жил с Марией, был густо набит странным сортом людей, которые интересовались всем, кроме самих себя.

Мне было ясно, что в обыденной жизни женщина - домашнее животное, тем более ценное, чем терпеливее оно работает.

Нет человека, который не нуждался бы в оправдании пред самим собою. Я думаю, что нет такого человека.