Пожалуй, мемуары Герцены с записками из Франции и Италии - самые наглядно-социальные из всего, что я читала по части автобиографий. Порой эта наглядность вызывает осуждение человека из другой эпохи - для нас посылать слугу или портье за газетой дикость, незнакомого мальчика за каретой [такси] тем более... Но в середине XIX века разница была огромной: крепостному слуге не платили, услуги мальчика за одно су - ничем незамутленное благо. Немногие считают нужным отчитываться за свои привычки, и Герцен всего лишь обращает на них внимание: как живут люди?
Мы слишком привыкли к тому, что мы делаем и что делают другие вокруг нас, нас это не поражает; привычка – великое дело, это самая толстая цепь на людских ногах; она сильнее убеждений, таланта, характера, страстей, ума.
Здесь случится несостоявшийся грех 'Дьявола', гораздо менее поэтичный чем у Толстого. В отличии от героя Герцен не любил горничную Катю, глубоко раскаивался перед женой, и она простила его. Бороться с внешней злой силой - дело достойное; в Письмах она воплотилась в петербургском правительстве = Николае I (чувствуя, что кругом сомневаются, что именно его власть от Бога, тот все больше склонялся к военной диктатуре). Но чтобы признать устройство жизни своей семьи развращающе-вредным, нужно особое мужество. Пробужденный человек критически осмысливает все вокруг, даже если б он захотел, уже не возможно принять на веру правила жизни, будь то религия или рыцарский кодекс. Однако, определенного ответа нет: Герцен равно осуждает практическую меркантильность с ее 'уважением к деньгам', так и романтический уход в мир грез, увлечение прошедшим золотым веком.
Должен признаться, что не только в моих письмах, но и в сердце недостает этой смиренной, почтительной струны, готовой умильно склоняться, «принижаться», как говорят славянофилы, для которой поклонение необходимо, чему бы то ни было, – золотому теленку или серебряному барану, русским древностям или парижским новостям. Человек тогда только свободно смотрит на предмет, когда он не гнет его в силу своей теории и сам не гнется перед ним. Уважение к предмету не произвольное, а обязательное ограничивает человека, лишает его свободного размаха. Предмет, говоря о котором человек не может улыбнуться, не впадая в кощунство, не боясь угрызений совести, – фетиш, и человек подавлен им, он боится его смешать с простою жизнию. Так египетское ваяние и наша дикая иконопись давали идолам неестественные позы и неестественный колорит, чтоб отделиться от презренного мира земной красоты и теплой живой карнации.
Политическое поражение единомышленников Герцена не совсем случайно - у важнейших деятелей 1848 года он наблюдает подмену дела трескучими словами о свободе национальностей. Всееобщее голосование вырождается в популизм; разочарованная в демократических переворотах, Франция встречает нового императора Наполеона III. И здесь корень общественного зла для Герцена во многом объясняется мещанским равнодушием ко всему кроме собственной выгоды, лицемерной моралью, полицейской гражданственностью по части доносов.
Моралисты часто умилительно говорят о гибельном пороке властолюбия; властолюбие, как и все прочие страсти, доведенное до крайности, может быть смешным, печальным, вредным, смотря по кругу действий; но властолюбие само по себе вытекает из хорошего источника – из сознания своего личного достоинства; основываясь на нем, человек так бодро, так смело вступал везде в борьбу с природой и развил в себе ту гордую несгнетаемость, которая нас поражает в англичанине. К тому же в несколько устроенном обществе властолюбие как дикая страсть является так редко, что едва ли стоит о нем говорить. Совсем иное дело умалчиваемая моралистами любовь к подвластности, к авторитетам, основанная на самопрезрении, на уничтожении своего достоинства, – она так обща, так эпидемически поражает целые поколения и целые народы, что о ней стоило бы поговорить; но они молчат! Считать себя глупым, неспособным понять истины, слабым, презренным, наконец, и получающим все свое значение от чего-нибудь внешнего – неужели это добродетель?
И Герцен, свободомыслящий человек, сильный в том числе признанием собственного несовершенства говорит, как можно иначе...
5 понравилось
