The Book Thief

-Я не мог удержаться, - сказал он.
-О чем ты говоришь, Макс?
-Я... - ответ давался ему с трудом. - Когда все было тихо, я поднялся в коридор, а в гостиной между шторами осталась щелочка... Можно было выглянуть на улицу. Я посмотрел только несколько секунд. - Он не видел внешнего мира двадцать месяцев.
Ни гнева, ни упрека. Заговорил Папа.
-И что ты увидел?
Макс с великой скорбью и великим изумлением поднял голову.
-Там были звезды, - сказал он. - Они обожгли мне глаза.

Разве признаваться в том, что боишься, — это трусость? Радоваться тому, что жив — трусость?

Странные они, эти войны.
Море крови и жестокости – но и сюжетов, у которых также не достать дна. «Это правда, – невнятно бормочут люди. – Можете не верить, мне все равно. Та лиса спасла мне жизнь». Или: «Тех, кто шел слева и справа, убило, а я так и стоял, единственный не получил пулю между глаз. Почему я? Я остался, а они погибли?»

А у меня было небо цвета евреев.

Она задалась вопросом, в какой момент книги и слова стали не просто что-то значить, а значить все.

Когда смерть схватит меня, - поклялся тогда мальчик, - она почувствует у себя на роже мой кулак.

Где-то там, в глубине, у него свербело в сердце, но он велел себе не расчесывать. Он боялся того, что может оттуда вытечь.

Лизель воспользовалась вопиющим правом любого человека, у которого когда-нибудь была семья. Для него вполне нормально скулить, ныть и распекать других членов семьи, но никому другому он этого не позволит. Тут уж он лезет в бутылку и выказывает верность семье.

Война явно размыла границу между логикой и суеверием. 

День стоял серый - цвета Европы.

Фрау Диллер была угловатая женщина в толстенных очках и со злодейским взглядом. Такой злобный вид она выработала, чтобы ни у кого даже мысли не возникло стащить что-нибудь из ее лавки, где фрау восседала со своей солдатской выправкой и леденящим голосом — и даже изо рта у нее пахло «хайльгитлером».

Паранойя в одиннадцать лет свирепая. Прощение в одиннадцать лет опьяняет.

Красивая девочка. Теперь вся смерть у нее впереди.

Солнце размешивает землю.
Снова и снова размешивает нас, как похлебку.

В тот момент Лизель вспомнила эти слова лишь потому, что стоял такой теплый день.

На Мюнхен-штрассе она вспоминала события минувшей недели. Видела евреев, бредущих по дороге, их потоки, их массу, их боль. Она решила, что в той цитате не хватает одного слова.

Надо было написать «мерзкую похлебку», думала девочка.

Она такая мерзкая, что я больше не могу.

Трудно согреть руки, если души еще дрожат.

«Лизель хотела, чтобы Руди ее поцеловал. Ей захотелось, чтобы он потянул ее за руку и привлек к себе. Все равно куда. В губы, в шею, в щеку. Вся ее кожа была пуста для него, ждала его.»

«Когда Лизель наконец выплакалась и поднялась на ноги, Руди обнял ее одной рукой, как делают закадычные друзья, и они зашагали домой. Никаких просьб о поцелуе. Ничего подобного. Можете полюбить Руди за это, если хотите.»