Night Film

Хашим улыбкой транслировал мне бесконечное пятизвездочное сожаление о том, что больше ничем не может быть полезен

музыкальный аналог отбитого пальца на ноге

Она заразная, - бубнил этот мужик. - История. Бывает такое.

Так Кордова напоминает нам о нашем вездесущем внутреннем каннибале - о том, что в конечном итоге все мы - прожорливые твари и станем удовлетворять свои самые чудовищные желания, если настанет подходящий момент.

"Перед тем как мстить, вырой две могилы" - Конфуций

Мы не знаем, где заканчивается вера и начинается все как есть

Я, если вы не заметили, старая циничная сволочь. Я ни во что не верю. Религия? Это для людей, которым подавай вечную страховку. Смерть? Одно большое ничто. Любовь? Выброс дофамина в мозг, и когда запас израсходован, остается одно презрение.

Жизнь Марлоу сияла так ярко, что впору было надевать черные очки

Я растерянно уставился на нее, но смотреть было не на что. Страшное зрелище - лицо, начисто лишенное эмоций, - будто комната, где я прожил всю жизнь, вдруг осталась без мебели, оголилась; ее разбирали и увозили по чуть-чуть, но она уходила в небытие так исподволь, что я прежде не замечал.

Я держусь за тот день, как за выцветшую открытку.

Хоппера швыряло от острого интереса к желанию выкинуть всю эту историю из головы.

Он - разлом, черная дыра, невнятная угроза, беспощадная вспышка неведомого в нашем чересчур обнаженном мире.

Посмею?

Сандра.
До чего неуловима, как легко меняет облик, вся словно из соперничающих существ, как ее татуировка. Голова дракона, тело оленя. Колдовские наклонности. Сандра – фонарик Орландо в темноте у нас за спиной, булавочный укол света в ткани яростного ливня, ускользает от Хоппера, ускользает от меня. Сандра – путеводная звезда, чье происхождение неведомо, намерения неясны, не поймешь, куда идет – ко мне, от меня?

он виделся чародеем, гипнотизером в духе Распутина. Не кинематографистом.

«Пространство вокруг Кордовы искажается… скорость света ниже, информация коверкается шифрованием, рассудок теряет логику, впадает в истерику».

– Да ну какой еще старик! – перекрикивая ливень, заорал Хоппер, когда мы трусцой перебегали Гринич-стрит, возвращаясь на Перри. – Я тебе говорю. Старик. – Тогда он, небось, овсянку вовсю трескает. Крутящий момент у него, как у «судзуки». Что он спер?

Время высасывает из памяти и страх, и боль.