Rayuela

Больше всего он боялся самой тонкой формы благодарности, которая оборачивается собачьей преданностью.

Одно то, что ты спрашиваешь себя, позволяешь себе выбирать, оскверняет и замутняет избранное.

Он уже начал ступать по жизни замедленным шагом философа и clochard и чем дальше, тем все больше позволял инстинкту самосохранения ограничивать жизненно важные порывы в твёрдом намерении лучше не познать истины, чем обмануться.

Мне кажется, страх, который он испытывает, – вроде последнего прибежища, это как перила, за которые цепляются перед тем, как броситься вниз.

<...> до чего ж пьяна эта женщина, душа и та у нее коньяком пропахла.

Я ни от чего не отказываюсь, просто поступаю так, чтобы все сущее отказалось от меня.

Как ни крути, а выходит, что главный наш инструмент, логос, тот самый, что вырвал нас из племени животных, он как раз и является стопроцентной ловушкой. И неизбежное следствие – стремление укрыться в чем-то, якобы внушенном нам извне, в неясном лепете, в потемках души, в эстетических и метафизических догадках.

Трудно отказаться от веры, что цветок может быть красив просто так, ни для чего; горько признать, что возможен танец в полной темноте.

Париж – это центр, понимаешь, мандала, которую следует обойти безо всякой диалектики, это лабиринт, где прагматические мулы годятся лишь для того, чтобы заблудиться окончательно.