Цитаты из книги Rayuela

...так или иначе, мы все неплохо устроились и вполне довольны нашим коллективным знанием. Мы всегда помним, что под рукой у нас Литтре с полным набором ответов, и можем спать спокойно.

Всем известно, что невежда и дурак — совершенно разные вещи, это всякий знает, кроме дурака, к счастью для него. Он считал, что занятия, пресловутые занятия, прибавят ей ума. Спутал два понятия: знать и понимать. Бедняжка превосходно разбиралась во многих вещах, которых мы не понимаем именно потому, что знаем все.

Человек склонен придумывать душу всякий раз, едва начинает ощущать свое тело как паразита, как червя, присосавшегося к его «я». Достаточно ощутить, что живешь (и не просто ощутить жизнь как допущение, как ну-и-хорошо-что-так), и самая близкая и любимая часть тела, к примеру правая рука, становится вдруг предметом, отвратительным в силу двойственности ее положения: с одной стороны, это я, а с другой — нечто к тебе прицепившееся.

Это она оттуда, где сейчас находится, своими волосами, пылающими, точно башня, жжет меня на расстоянии, раздирает меня на части одним своим отсутствием.

Человек — животное спрашивающее.

Самое лучшее в моих предках то, что они уже умерли; скромно, но с достоинством я ожидаю момента, когда унаследую это их качество.

Я согласен, что многое вокруг меня абсурдно, но, возможно, мы называем абсурдным то, чего еще не понимаем.

В спорах, заляпанных кальвадосом и табаком...

Только живя нелепо и абсурдно, можно когда-нибудь разорвать этот бесконечный абсурд.

Иногда я убежден, что глупость имеет форму треугольника и что, если восемь умножить на восемь, получится безумие или собака.

И тут же Оливейра почувствовал беспокойство, как бы она не сочла это вершиной всего, как бы не стала в любовных играх искать возвышения и приносить себя в жертву. Больше всего он боялся самой тонкой формы благодарности, которая оборачивается собачьей преданностью; ему не хотелось, чтобы свобода, единственный наряд, который был Маге к лицу, растворилась в бабьей податливости. Но скоро успокоился, увидев, что Мага сперва как ни в чем не бывало занялась черным кофе

Нельзя любить то, что я люблю, да ещё так, как я люблю, и вдобавок жить среди людей.

Мы крутимся по непересекающимся орбитам, время от времени встречаясь касанием рук, в пятиминутном разговоре, днем в беготне, вечером в опере или на каком-нибудь бдении у тела, где все чувствуют себя немного более едиными, чем всегда ...Как мы все ненавидим друг друга и не понимаем того, что любовь и нежность лишь одна из форм этой ненависти, а причина этой глубинной ненависти в том, что мы не можем найти центр, и потому остается непреодолимое пространство между мной и тобой, между этим и тем..

Такая тоска повсюду - от пола до потолка. Из города он уехал, и в доме одна тоска. Набит мой почтовый ящик не письмами, а тоской, а в хлебнице плесневеет тоскливый ломоть сухой. Тоскливая банка с мясом, тоскливый шкаф платяной, но нет тоскливей постели, где мне засыпать одной.

–... Мы любили друг друга, и это было похоже на то, как два музыканта сходятся, чтобы играть сонаты. – То, что ты говоришь, – прекрасно. – Так и было: рояль – свое, а скрипка – свое, и вместе получается соната, но ты же видишь: по сути, мы так и не нашли друг друга. Я это сразу же поняла, Орасио, но сонаты были такие красивые.

Мага еще сильнее прижалась к нему."Сейчас выдаст какую-нибудь глупость, - подумал Оливейра. - Ей всегда надо сначало потереться о меня. Решиться на уровне эпидермиса"

А что у нее в голове? Ветер или кукурузные хлопья, то есть нечто малопригодное для усвоения. Ее точка опоры не в голове.

Париж - это почтовая открытка с рисунком Клее за рамой мутного стекла.

Человек склонен придумывать душу всякий раз, едва начинает ощущать свое тело как паразита, как червя, присосавшегося к его "я".