Дитя господина Лина

Старик смотрит в окно. Ветер больше не раскачивает дерево, зато в городе зажглись тысячи огней – мигающих и словно порхающих с крыши на крышу. Как будто звезды слетели вниз и снова хотят взмыть в небо. Но не могут. «Нельзя вернуться к тому, что потерял», – думает господин Лин.

И словно невидимая стрела пронзает сердце господина Лина: как наяву, он видит рисовые плантации, пушистые зеленые дали, начинающиеся от гор и заканчивающиеся далеко-далеко, у моря, которого никто не видел, но о котором все знали.

Почему от всего приходится отдаляться? Почему конец жизни обернулся сплошными утратами, смертью, забытьем?

Господин Лин улыбается, вспоминая тетушку, ее беззубый рот, выгоревшие на солнце брови и ресницы. Эта женщина жила в собственном измерении, она смотрела на море и разговаривала с ним, будто с родителем: «Вот видишь, я все-таки нашла тебя, теперь от меня не спрячешься!»

Что человеческая жизнь, если не ожерелье из потерь?

Увы, время – убийца, оно ранит сердце, вынимает душу, не дает дышать.

Нельзя вернуться к тому, что потерял.

Искупаться в жару – радость жизни

Он спрашивает, как зовут девушку.
– Сара, – отвечает она.
Господин Лин хмурится. Он такого имени не знает.
– А что твое имя означает? – обеспокоенно спрашивает Лин.
– Да просто Сара, папаша, Сара значит Сара. И все.
Старик качает головой и думает о том, что страна, в которой имена ничего не означают, – довольно любопытное место.

Вся его жизнь- огромная клетка,не охраняемая,не запертая на замок,и все-таки он никогда не сможет её покинуть.

– Все еще не курите? Горжусь вами…

Он быстро обхватывает сигарету усталыми полными губами. Господин Лин думает: «усталые губы» – это абсурд, однако иначе не скажешь. Кажется, что губы устали, устали от навязчивой не проходящей печали.

Это музыка жизни, в которой фальшивых нот и недостроенных аккордов столько же, сколько гениальных ходов и бессмертных гармоний.

У старика бешено стучит сердце. Он говорит со своим сердцем, словно с напуганным зверьком. Силится его успокоить. Сердце понимает. Бьется реже. Оно будто пес, который от страха лаял на грозу, а потом утихомирился и, как прежде, лег у порога родного дома.

«Я твой дедушка, – говорит господин Лин. – Мы с тобой оба одиноки, мы вдвоем, мы последние, мы совсем одни. Но я здесь, не бойся, с тобой ничего не случится, я старый, но у меня еще есть силы, столько, сколько понадобится, пока ты будешь маленьким зеленым манго, нуждающимся в старом манговом дереве».

Что человеческая жизнь, если не ожерелье из потерь? Какой смысл продираться сквозь дни, месяцы и годы, если с каждым часом ты все ближе к бессилию и смерти? Какой смысл в завтрашнем рассвете, если он обещает больше слез, чем сегодняшний?

Автомобиль – словно сброшенный с моста сундук. В нем задыхаешься. В нем слышишь разве что дикий глухой рев. За окном стремительно мелькают картинки, создается впечатление, будто ураган все сметает на своем пути. Ни за что невозможно зацепиться взглядом.

Господин Барк смолкает. Курит. А господин Лин ждет, пока незнакомец снова заговорит. Потому что хоть слова и не понятны, голос Барка слушать приятно, он глубокий и несет в себе что-то важное. Старик даже рад, что не понимает языка, ведь на незнакомом языке его не смогут обидеть, ранить, не смогут задать ему болезненный вопрос, напомнить о прошлом, разворошить воспоминания и бросить к ногам их растерзанную оболочку.

Что человеческая жизнь, если не ожерелье из потерь?

Время бежит быстро. Жизнь проходит быстро.