Если не обращать внимания на "художественность" произведения, то нормально.
До того, как прочитал эту книгу, я о биографии Левитана почти ничего не знал. Пока читал книгу, послушал одну интересную лекцию о его творчестве. Когда дочитал, то убедился, что расхождений с биографическими данными нет. Если кому интересно посмотреть разбор его картин, то ссылка на ролик здесь: https://www.youtube.com/watch?v=LGNb4XJf5_w&t=6164s
Книга Евдокимова – это попытка рассказать в художественной форме о жизни великого художника-пейзажиста. Как художественная книга, она, откровенно говоря, слабая, но читается легко.
Книга была издана в 1940 году, автор пишет: литература о Левитане очень бедна; существует единственная о нем монография, принадлежащая Сергею Глаголю и Игорю Грабарю (предисловие), где напечатаны интереснейшие воспоминания С.П. Кувшинниковой и М.П. Чеховой; ценные материалы представлены в газетном фельетоне М.В. Нестеровым («Советское искусство» 1938, №45); были также использованы брошюры С. Шпицера «Воспоминания о художнике И.И. Левитане» и С. Вермеля «Левитан», М.П. Чехова «Вокруг Чехова», письмами А.П. Чехова, «Дни моей жизни» Щепкиной-Куперник.
Евдокимов пишет, что о детстве Левитана ничего неизвестно. Художник никогда и никому о своем детстве не рассказывал. Лишь однажды он нехотя сказал М.П. Чеховой, что, будучи ребенком сильно бедствовал. Старший брат художника, Авель, неудачник-художник, прожил долгую жизнь, но о детстве он тоже хранил молчание.
Будущий художник ещё с дошкольного возраста страстно любил природу. Причем не любил зимний период: снег угнетал его. С годами это чувство ещё больше обострилось. Художник почти не писал зимних мотивов. Итак, когда Исааку исполнилось 12 лет, его принимают в московскую Школу живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой. Это было в 1873 году.
«В ЭТИ ГОДЫ. Это были исключительные и праздничные годы для русского искусства. 2 ноября 1870 года на частной квартире одного московского художника произошло событие, смысл которого не вполне поняли сами участники его. В тот день был подписан устав "Товарищества передвижных выставок". Мысль о подобном объединении подал москвич Григорий Григорьевич Мясоедов. В Петербурге ее охотно подхватили: к ней были подготовлены. Замечательный документ подписал самый страстный художник -- обличитель тогдашней суровой и мрачной действительности -- В. Г. Перов. За ним расписались И. М. Прянишников, А. К. Саврасов. Со стороны петербуржцев другую половину листа заняли подписи умнейшего и культурнейшего среди художников, настоящего вождя нового движения в живописи -- И. Н. Крамского, потом И. И. Шишкина. В 1871 году открылась первая выставка передвижников. Она имела огромный, невиданный в России, успех. Немудрено, что это было так. На ней появились произведения: Ге "Петр Первый и царевич Алексей", Перова "Птицелов" и "Охотники на привале", Крамского "Майская ночь", Саврасова "Грачи прилетели". Что же случилось? Молодая школа русской национальной живописи одержала победу над старым одряхлевшим искусством, которое насаждала в стране императорская Академия художеств. Отвлеченное, условное, манерное, чуждое жизни, презиравшее живую действительность, академическое искусство было побеждено реализмом. Спор двух враждующих течений едва-едва насчитывал десятилетнюю давность.»
«Появление передвижных выставок, перевозимых из города в город, во все крупные центры, было настоящим переворотом в художественной жизни России. Выставки, заключавшие в себе картины реального бытового жанра, воплощение в них окружающей действительности, подчас острой, причудливой и страшной, не могли пройти незамеченными. Самые широкие слои демократии приветствовали их, как близкое, родное, свое. Императорская Академия художеств могла противопоставить передвижникам лишь технически высокие, но мертвые в своей сути произведения живописи. Академическая школа была вчерашним днем, который никогда не возвращается.»
Пока Левитан учился, появлялись пейзажи его предшественников – Шишкина, Саврасова и Поленова. Управлял Школой живописи, ваяния и зодчества Василий Григорьевич Перов. Это было одно из свободнейших учреждений в России.
Евдокимов пишет, что Левитан поступил в Школу живописи, ваяния и зодчества с «твердым намерением стать пейзажистом», но дальше он пишет, что первоначально Левитан учился в мастерской Перова. А позже Саврасов (пейзажист) выпросит у Перова Левитана в свою мастерскую.
В книге достаточно места уделено художественным описаниям, как пьянствовали студенты, какие бывали запои у Саврасова.., но не это главное! Мастерская Саврасова отличалась от других. В других мастерских работали по обязанности, иногда скучали. У Саврасова же горячо любили сам процесс творчества, увлекались до самозабвения, не думали о школьных наградах и отличиях. Саврасов умел вызвать в учениках такое же беспокойство, каким был охвачен сам.
«- Время-то, время-то какое! - говорил Саврасов Левитану с нежностью в голосе. - Лови всегда весну, не просыпай солнечных восходов, раннего утра. Природа никогда не бывает более разнообразной и богатой. Пиши ее так, чтобы жаворонков не видно было на картине, а пение жаворонков было слышно. В этом - главное. В поэзии. А поэзию природы ты угадаешь тогда, когда полюбишь ее всем своим сердцем. У тебя и глаза-то будут смотреть по-другому, когда любовь их раскроет.»
Всю весну мастерская Саврасова работала на природе: в Сокольниках, Останкине, Черемушках, Коломенском, Покровском-Стрешневе и в других подмосковных местах. Школа живописи, ваяния и зодчества была только местом утреннего сбора.
В 1979 году, после покушения Соловьева на Александра II, евреев выселяли из Москвы. Левитан вместе с братом Авелем, сестрой и зятем поселился в Салтыковке по Нижегородской железной дороге. Там он пишет «Вечер после дождя», свою первую большую работу.
«Вечер после дождя»
Левитан продает картину старообрядцу-антиквару за 40 рублей. На вырученные деньги он покупает, наконец, приличную одежду и снимает на Большой Лубянке меблированную комнату, первую комнату в жизни.
Дальше из книги можно узнать: кто пришел в пейзажную мастерскую вместо Саврасова, Левитан у него проучился два года, откладывая разрыв со школой (у этого художника было чему поучиться – научиться тому, чего не мог ему дать Саврасов); о взаимоотношениях Левитана с Кувшинниковой, о ссоре Левитана с Чеховым: из-за рассказа последнего "Попрыгунья", где в образах героев можно было узнать Кувшинникову и Левитана. Из-за этого рассказа Левитан едва не вызвал Чехова на дуэль. Впоследствии они помирились. Но мне всё же хотелось бы остановиться подробнее на некоторых произведениях художника.
Левитан был наслышан о красотах реки Волга, в том числе и от Саврасова. Волга даже снилась ему по ночам. Но когда он попал на великую реку, его постигло разочарование. Ему совершенно не хотелось её изображать на холсте – волжские пейзажи казались скучными. Когда они с Кувшинниковой плыли на пароходе вверх по Волге из Нижнего Новгорода, он был потрясен видами в районе Плёса. Они сходят на берег и остаются в Плёсе.
Там он написал свою знаменитую картину «Тихая обитель», которая принесла ему настоящую славу. О ней заговорили, что художнику удалось выразить подлинную русскую красоту. Чехов писал сестре: «Левитан празднует именины своей великолепной музы. Его картина производит фурор. Успех у Левитана не из обыкновенных». Исаак Ильич очень любил это своё произведение.
«Тихая обитель»
Недалеко от Плёса есть городок Юрьевиц. Однажды Левитан на прогулке заметил некрасивый монастырь, бездарно разукрашенный причудливыми цветами. Вид монастыря раздражал художника, но был чудный вечер, тишина… Так возникла идея картины.
«Левитан писал почти всегда с миниатюрных набросков и больше по впечатлению, только иногда целиком с натуры. Но Юрьевец был далеко: взамен натуры служила огромная безошибочная память, впечатление. Он поражал всех знавших его. Левитан в любое время мог перенести на холст или на бумагу когда-либо виденное им. Он переносил с такой удивительной верностью, что многие наброски по памяти обманывали людей испытанных и опытных. Наброски казались подлинными этюдами с натуры.»
«Через два года после окончания "Тихой обители" Левитан снова вернулся к тому же мотиву. Он разработал его по-новому, ярче, светлее, жизнерадостнее. Он населил его людьми, едущими в лодке по спокойной воде. В ней отражаются розовые облака. В ясную глубину опрокинуты бело-розовая колокольня, стены, церковь, рыжий кустарник, зеленые деревца на низком берегу, голубая лазурь. Убраны лавы, здесь ненужные. В "Вечернем звоне", как назвал художник эту вещь, столько простой ликующей радости, очарования, восторга перед миром, который действительно кажется звенящим и поющим на закате.»
«Вечерний звон»
Находки мотивов у всякого пейзажиста чаще всего случайны. Левитан и Кувшинникова охотились близ городка Болдино Владимирской губернии и заблудились. Они случайно вышли на незнакомую дорогу. Вытоптанная дорога тянулась далеко к горизонту. В стороне от дороги стоял голубец с иконой. Левитан достал карандаш и зарисовал голубец. Они присели на землю около голубца и долго смотрели на дорогу… Далеко впереди шли и шли богомолки… Внезапно Левитан вспомнил стихотворение: «Спускается солнце за степи, Вдали золотится ковыль, Колодников звонкие цепи Взметают дорожную пыль…»
«- Уже поздно, -- сказал он, торопливо надевая ягдаш, -- пойдемте скорее домой. Завтра рано утром я возвращусь сюда. Мне надо все приготовить для работы.»
Исаак Ильич написал «Владимирку» в несколько сеансов. Он и Кувшинникова по очереди переносили холст из Городка к голубцу и обратно.
«Владимирка»
«У голубца на Владимирском шоссе задумал картину и работал над ней печальный и тоскующий пейзажист-гражданин. На большее он не был способен. Исаак Ильич жил в суровые и страшные десятилетия истории России. Господство насилия казалось ему неодолимым. Он не знал и не понимал, где выход. Да едва ли и задумывался над этим. Он искренне сочувствовал бедам народным, тепло и трогательно жалел народ, любил его, был всегда предан ему и своими мыслями и сердцем -- и не верил в его силы, не видел их и не ощущал. У Левитана не было негодования, он не переживал испепеляющего гнева против насилия и насильников, неизбежного в натурах сильных, непокорных, воинственных. Художником владела лишь тихая грусть, он мягко и безвольно подчинялся.»
Плёс был исчерпан. Далее Левитан и Кувшинникова сняли помещение близ озера Удомля в Тверской губернии. Там Исаак Ильич задумал картину «Над вечным покоем». Церковь на острове была некрасивая и он заменил её другой, этюд с которой написал три года назад в Плёсе. Это была «маленькая, удивительных пропорций, с двускатными крутыми крышами, она была созданием талантливой плотничьей артели, какие обстраивали избяную, церковную и мирскую Русь лет четыреста-пятьсот назад». После Левитана каждый художник посещавший Плёс, обязательно писал эту церковь.
«Над вечным покоем»
Эта картина принесла огромную славу художнику, по словам Евдокимова: ни одному русскому пейзажисту не выпадало такой славы. Эту картину понимали по-разному. В основном понимали не так, как задумал её художник. «Великий пейзаж, суровый, мощный, грандиозная масса воды, грандиозное небо, неохватные русские пространства. Поэму о могучей русской природе, а через нее символическое представление о шири в размахе самой исполинской страны многие поняли жалко, нищенски, как призыв художника к вечности, едва ли не к религиозному самоуничижению. Реальное, здоровое, жизнерадостное, восхищенное познание своеобразного русского пейзажа, восторг перед величием его, идею силы и могущества его свели к каком;у-то мизерному поповскому "вечному покою", к смирению перед обычным человеческим концом, к смерти.»
«Исаак Ильич не поместил в своих пейзажах ни одного барского дома. Изысканная красота не прельщала его. Душа художника оставалась к ней равнодушной. Левитан искал в русском пейзаже вечного, неизменного, непреходящего. Будут жить небо, земля, вечера и закаты, солнышко, и воды, и цветы на лесной опушке, и туман, я свежий ветер на Волге. Левитан любил огромную равнину русскую, длинные ее дороги, большую воду, весенние ручьи, гремящие с пригорков, яркие и резкие осенние краски лесов и рощиц, пески и нескончаемые волжские дали, небо над ними то хмурое, то лучезарное, как в древней русской сказке. Левитан любил родину. Все скромное, милое, великое и простое в ней. Он был за границей три раза. Остался холоден к цветущей природе Италии. Скучал в необыкновенных по красоте горах Швейцарии. Кисти подымались вяло, не слушались руки, глаза не хотели видеть. В Финляндии он ежился и хандрил и даже совсем не нашел природы. Он был однолюбом. В Италии художник вечером забрался на высокую скалу над морем. Зеленели окрестные луга так, как они не зеленеют в России, голубое небо было не похоже на русское, не похож воздух, даже облака шли какие-то другие в ярко-голубой вышине. Левитан заплакал. Он почувствовал вечную, потрясающую красоту, готов был поклониться полуденной Италия... Но мгновение только мелькнуло. Удивление не рождает вдохновения. Марины итальянские он написал хорошо - плохо не мог и не умел, - но, когда они высохли, свернул их в трубочку и забыл.»
14 понравилось
