Цитаты из книги Angel Pavement

...ничто так легко не уничтожает проклятие вавилонского смешения языков, как еда и выпивка в дружной, веселой компании.

Он жил в эпоху неверия, а веры в себя у него не было. Из его мира были изгнаны боги, но не изгнаны демоны.

Никому из нас не дают возможности делать в жизни какое-нибудь настоящее, важное дело. Мы занимаемся дурацкой, мелкой, механической работой. Будь мы мужчины, мы бы делали что-нибудь настоящее. А женщине разве дадут дорогу? Только болтают разную чепуху о женском равноправии. А на самом деле мужчины отлично знают, кому достаются все хорошие места. И мы тоже это знаем.

Запоздавшие гости бывают двух категорий: кающиеся и некающиеся. Первые влетают все в поту, рассыпаясь в извинениях, лепечут что-то о тумане, допотопных такси и бестолковых шоферах. Вторые входят важно и, увидев, что все гости уже собрались, принимают несколько обиженный вид и поднятыми бровями выражают неодобрение людям, не знающим, на какой час они пригласили гостей.

В нашем деле все так же, как в жизни человеческой… Наборка… Вы подумайте, мистер Голспи… Она служит для того, чтобы мебель выглядела лучше, чем она есть на самом деле. Это своего рода подделка. Но все об этом знают, здесь нет обмана. И в жизни то же самое. Мне это часто приходит на ум, когда я бываю в обществе. Знаете, каждый старается уверить других, что он весь из настоящего красного дерева или ореха… — А большинство — просто хлам под фанерой! — весело воскликнул мистер Голспи.

Мисс Мэтфилд не была красива, но могла бы быть, если бы кто-нибудь постоянно твердил ей, что она красавица.

Но я знаю одно: человек, который готов работать за гроши, — ничего не стоит.

Магазины, а за ними иллюстрированные журналы так рано начинали трезвонить о наступающем Рождестве дружным хором объявлений и убранством витрин, что, когда оно наконец действительно наступало, о нем уже никто не помнил.

Тарджис всегда соглашался со своими собеседниками, но не от избытка дружеского расположения, а просто потому, что это проще и удобнее всего.

повернулся на каблуках и вылетел из комнаты, как мина из миномета.

Позволить себе выражаться, как злодеи в старинных мелодрамах, могут только такие в высшей степени современные и независимые молодые особы, которые весь день стучат на своей машинке, а к вечеру возвращаются в свои крохотные комнатушки, сочетание спальни с гостиной при каком-нибудь женском клубе, - эти существа, которым, как утверждают, будет принадлежать мир.

Сторонний наблюдатель решил бы, что Эдна похожа на дешевую, немного запачканную копию эльфа.

Он снял свой котелок и осмотрел его с отвращением, которого тот вполне заслуживал.

Их манера держать себя как бы говорила, что, входя сюда, они расстаются с частью своего "я", причем частью наиболее ценной, оставляя её где-то за входной дверью, и там она их ждет, а по окончании трудового дня они снова подберут её.

Господи, что это за город! Миллионы и миллионы людей - и большинство из них еще не сознает, что они живут на свете. У них только и есть, что глазки да хвостики, выглянут из норки - и тотчас юркнут обратно. Милый старый кроличий садок!

... ничто так легко не уничтожает проклятие вавилонского смешения языков, как еда и выпивка в дружной, веселой компании.

Это были две немолодые, толстые, говорливые женщины, потные, распаренные, с наслаждением уписывавшие булочки с кремом, и с ними мужчина средних лет, который и до субботней экспедиции, вероятно, не отличался крупными размерами, а теперь совсем съежился. При взгляде на него невольно думалось, что, если компания задержится здесь надолго, от него не останется ничего, кроме очков, носа, воротничка и пары башмаков.

он отзывался о рекламах с циничным скептицизмом, но втайне оставался до сих пор их добровольной жертвой, и чуть не каждый шиллинг, который он тратил на одежду, выпивку, табак, разные увеселения, выманивали из его кармана богатые и ловкие предприниматели, помещавшие объявления в газетах. Вероятно, по этой причине брюки Тарджиса так скоро начинали пузыриться на коленях, обувь промокала в дождь, папиросы ломались, а развлечения не развлекали.

Появилась мисс Мэтфилд, вернее — блокнот и карандаш, а при них мисс Мэтфилд.

Целомудрие ради целомудрия не было девизом миссис Смит, и она с тайным удовольствием (хотя и не показывая виду) замечала игривые и жадные взгляды, которые бросали ей мужчины в автобусах, магазинах, кафе. Она откровенно заявляла, что, если бы мистер Смит «завел какую-нибудь интрижку», она бы не стала ни злиться, ни плакать, а тотчас же доказала бы ему, что и она «промаха не даст».