А. И. Герцен. Избранное

женщина существует не как лицо, а как член семейства, которым она поглощается

— Я слабая женщина, вы это сейчас видели, но уверяю, я могу быть и сильной женщиной.

Я стала замечать, что князь особенно внимателен ко мне; я поняла эту внимательность и — вооружилась.

— Но есть же общечеловеческие страсти?
— И да и нет. <...> Ревность — одна страсть, но похожа ли она в бешеном мавре и в нравоучительном приятеле? До некоторой степени можно натянуть на себя пониманье чуждого положения и чуждой страсти, но для художественной игры этого мало.

— Всё можно представить в нелепом виде; шутка иногда рассмешит, но опровергнуть ею ничего нельзя.

— Однако, странное дело, большие дороги, города, всё то, что хранит и развивает других, вредно для славян <...> по-вашему, чтоб сохранить чистоту нравов, надобно, чтобы не было проезда, сообщения, торговли, наконец, довольства, первого условия развивающейся жизни. Конечно, и Робинзон, когда жил один на острове, был примерным человеком, никогда в карты не играл, не шлялся по трактирам.

История доселе остается непонятною от ошибочной точки зрения. Историки, будучи большею частию не врачами, не знают, на что обращать внимание; они стремятся везде выставить после придуманную разумность и необходимость всех народов и событий; совсем напротив, надобно взглянуть на исторические лица с точки зрения безумия, на события - с точки зрения нелепости и ненужности.

Кто не видит ясные признаки безумия в средних веках - тот вовсе незнаком с психиатрией. В средних веках все безумно.

Работа - не наслаждение, кто может обойтись без работы, тот не работает, все остальные на селе работают без всякой пользы, работают целый день, чтобы съесть кусок черствого хлеба, а хлеб едят для того, чтобы завтра работать, в твердой уверенности, что все выработанное не их.

Я приглянулся её отцу, и он предлагал, как меня похиротонисают, женить на дочери, а он-де место уступит и обзаведение, самому, мол, на отдых пора. А дочь-то его, несмотря на то что ей было не более восемнадцати или девятнадцати лет, была сильно поражена избытком плоти, так что скорее напоминала образ и подобие оладий, нежели господа бога.

Какое-то беспокойное чувство, похожее на угрызение совести, овладевало вновь поступавшими здоровыми субъектами; им становилось заметно тягостно быть здоровыми, они так страдали тоскою по безумию, что излечались от умственных способностей разными спиртными напитками, и я заметил, что при надлежащем и постоянном употреблении их они действительно успевали себя поддерживать в искусственном состоянии безумия, которое мало-помалу становилось естественным.

"Все так, -- сказал, вставая, славянин, -- но зачем она не обвенчалась тайно?.."

Всякое первое впечатление бывает смутнее, слабее, нежели отчет в нем. Непосредственность - только пьедестал жизни человеческой, и именно отчетом поднимается человек в ту сферу, где вся мощь и доблесть его... Я никогда не чувствовал всей полноты наслаждения в самую минуту наслаждения (само собой разумеется, что речь идет не о чувственном наслаждении: котлеты в воспоминании, право, меньше привлекательны, нежели во рту).

Gaudeamus igitur
Juvenes dum sumus!

(Так будем веселиться, пока мы молоды!)

История – горячка, производимая благодетельной натурой, посредством которой человечество пытается отделываться от излишней животности; но как бы реакция ни была полезна, все же она – болезнь.

В нашем городке считалось пять тысяч жителей; из них человек двести были повергнуты в томительнейшую скуку от отсутствия всякого занятия, а четыре тысячи семьсот человек повергнуты в томительную деятельность от отсутствия всякого отдыха. Те, которые денно и нощно работали, не выработывали ничего, а те, которые ничего не делали, беспрерывно выработывали, и очень много.