Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Избранное (комплект из 2 книг)

Пройти все круги ада, чтобы вернуться к началу...(И отчего это история, рассказанная братьями Стругацкими, так живо напомнила мне историю Стрелка, Роланда :) К той самой темной Башне. Хотя у Стругацких все будет чуточку изящнее: Храм как вместилище всего самого лучшего и высокого в человечестве и душе и загадочное Красное Здание, которое поглощает людей и вместе с тем перемещается по Городу. Непростая дорога общества к Храму - метафорическое изображение возможного пути возрождения общества. Общества, в котором безумие стало нормой, беззаконие возведено в закон, аморальность - в привычку. Здесь никому не до возвышенных целей: вполне хватает высокого уровня жизни, чтобы удовлетворить низшие потребности. Культура? Искусство? Подвиг? Цель? Нет, не слышали. Не видели. Не хотим.

Власть захватили, похоже, сумасшедшие, объявив таинственный Эксперимент и не менее загадочный Север. Об Эксперименте - лишь общие слова: "Эксперимент есть Эксперимент", "Во имя Эксперимента" и тому подобное, а Север сразу же назвали средоточием Зла, никто же не знает, что там на самом деле творится, пускай будет скопищем Зла, когда-нибудь снарядим Экспедицию, чтобы узнать, что да как...

Живем по инерции, по инерции существуем, любим, ходим, реальность устойчива и безнадежно стабильна: каждые несколько лет - обязательная кардинальная смена профессии: негоже нарушать право на разнообразный труд, заботливо дарованное свыше. Обо всем уже давно позаботились, разум включать необязательно - от него одни проблемы...

Вот и Андрей Воронин (мусорщик-полицейский-советник Президента-начальник Экспедиции), неосторожно задумавшись о смысле сущего, попадает в ту еще и переделку...

Всегда удивляюсь способности писателей-фантастов словно бы предугадывать будущее: ну вот как у них это получается? Всегда так точно предсказать малейшие нюансы...Читаешь вроде бы фантастику (начинаешь, по крайней мере), а заканчиваешь читать - драму. Многое уже, к сожалению, сбылось, и только та дорога к спасению человеческой души - к Храму - до сих пор не найдена...

Собираем по осколкам и уходим вникуда...

При тусклом свете ночника, догорающей свечи, мягкого и приглушенного света торшера, когда за окном в свои права вступает таинственная ночь или тоненькой ниточкой на горизонте брезжит оптимистичный рассвет, на полотно бумаги ложатся строчки, неверные и неровные, то заползающие вверх, то наезжающие друг на друга, пером, карандашом или тонкой шариковой ручкой, которые затем будут еще десятки раз вычеркнуты, перемещены и перемешаны, а быть может, и безжалостно уничтожены как неопровержимое свидетельства лишнего и ненужного. Только не вздумайте мешать им сейчас! Тихо, не спугните: Муза пришла! Робкая, долгожданная, порывистая и, как все прекрасные дамы, так много всегда обещающая - дарящая надежды (вот-вот!) и столь же внезапно всегда исчезающая. Под мерное тиканье часов и биение собственного сердца торопливо выплескивают на бумагу километры мыслей и чувств, в творческом потоке, без сомнения, считающие себя гениями - как же иначе? Спешат поделиться со своими будущими читателями (пусть их будут даже единицы - неважно!) нахлынувшей на них вдруг и ниоткуда мудростью, упаковав последнюю во что угодно - в фантастику, любовный или исторический роман, вложив в вымысел жестокую правду бытия, - лишь бы каждое отправленное письмо дошло однажды до адресата, а написанная в таких трудах книга - до читателя...

"А все потому, что я – дерьмо, и никакой не писатель, какой из меня, к черту, писатель, если я не терплю писать, если писать для меня – это мучение, стыдное, неприятное занятие, что-то вроде болезненного физиологического отправления, вроде поноса, вроде выдавливания гноя из чирья, ненавижу, страшно подумать, что придется заниматься этим всю жизнь"

Ох и непроста же жизнь литератора - прозаика, драматурга и "поэта малых форм" - вообще, а в России - особенно. Страшна цензура внешняя, все эти бесконечные сделки с совестью (а как не договариваться, иначе не напечатают), но еще страшнее, как водится, собственные сомнения. А есть ли он у тебя, тот самый пресловутый талант и писательский гений? А не зря ли все это? Вот эти мучения - в поисках нужных слов, оттачивании фраз и смелости писать? Нужно ли кому-то то, что ты всегда в таких муках рождаешь на бумагу? Слышат ли твои мысли читатели, понимают ли, о чем ты им хочешь поведать? По душе ли ты выбрал себе дело? С латинского "Феликс" - "счастливый", вот только то самое счастье я здесь почему-то проглядела - краткие то были, видимо, страницы: не может автор быть все время удовлетворенным - собой и собственными творениями, как не может, по мысли некоторых, счастливый человек быть хорошим (спорное, конечно, утверждение, но что-то в нем определенно есть).

Тяжелая ноша писательства в этой книге сваливает всех, придавливая к земле и рождая грустные мысли и довольно серьезные последствия: и талантливых, и не очень, и способных, и графоманов, и членов всяких писательских организаций-союзов, и птиц свободного полета, и признанных, и никому пока не известных деятелей пера и бумаги, слов и мыслей. За желанием написать неотступно следует опасное - по нынешним и, впрочем, по всегдашним временам - желание сказать правду, громко и наперекор. И вот тут-то обычно и начинается самое интересное...

Интересного - увлекательного, любопытного, захватывающего - в книге будет действительно много, вернее, сразу в двух (две по цене одной - приобретение данного романа братьев Стругацких будет выгодным сразу во всех смыслах): "счастливый" Феликс Сорокин пишет книгу и спешит поделиться ею с нами (как трогательно и похвально данное стремление: материалов из своей Синей папки он не показывает никому - не те времена). Папка как квинтэссенция таланта и прожитых лет, подведенный жирной чертой итог и недвусмысленное послание в будущее - история о борьбе с инакомыслием и не может быть априори ничем прочим.

Но погодите: это еще не самое интересное, что нам здесь предстоит! Часть книги, связанная с Феликсом и откровенно описывающая писательские будни, оказывается, автобиографична! А во-вторых, книгу, которую нам удастся подсмотреть у Феликса, герой позаимствовал у братьев - мрачное, вечно дождливое, безысходное повествование подарили ему сами Стругацкие. Мы будем наслаждаться их "Гадкими лебедями", мы будем неотрывно следить за тем, как вновь за колючую проволоку отправляются умные и думающие, имеющие собственное мнение, на беду отличное от мнения остальных. Вместе с Виктором Баневым, тоже, кстати, литератором, мы будем задаваться вопросом, чем же провинились мокрецы, что делать с собственными детьми, которые отбились от рук и ведут себя как маленькие взрослые, до каких пределов может дойти абсурд, если только дать ему волю и можно ли умереть от недостатка чтения... Медленно, но верно придет осознание, что колючая проволока, возможно, охраняет не нас от них и что невозможно построить новый мир, не разрушив до окончания старый. И новый ты уже никогда не увидишь, потому что будешь сметен с остатками исчезнувшего.

Гениально? По-моему, да - и стилистически, и сюжетно. А если кому нужны подтверждения собственной гениальности (привет "счастливому"), то к вашим услугам всегда машина "Изпитал" - даже писательский талант - нет, вы только представьте такое! - отныне можно измерить. До чего дошел прогресс, это же надо до такого додуматься... Вложить рукопись в паз, прокрутить ручку-маховик, а на выходе прочитать немудренное и категоричное заключение, сколько любопытных и жадных читательских глаз однажды прочтут твою нетленку...

Хотела бы я оказаться на месте подобных авторов, робко поворачивающих маховик и с замершим сердцем ждущих результатов? Скорее нет. Точно нет. Мне это живо напомнило блуждающий какое-то время в интернете тест из серии "Во сколько лет вы умрете" - категоричная, удушающая окончательность, пусть и далекая бесконечно от правды, но все же вгоняющая в тоску и печаль. "Будущее невозможно предвидеть, но можно создать" - так ведь, кажется, говорят? На каждую книгу найдется свой читатель ("Литература бывает только хорошая, все прочее - макулатура"), вымученные в ночи строчки непременно порадуют кого-то из них - жадно читающих и вечно ищущих истины в книгах; выписанные с такой любовью образы персонажей обязательно найдут место в чьем-то сердце, кроме твоего, авторского...

Так что пишите, и феликсы сорокины, и викторы баневы, и все-все-все... Творите новые миры, дарите новых героев, отправляйте их во все более опасные приключения. А мы, благодарные и вдумчивые читатели, будем терпеливо ждать их возвращения, переживать за них и сочувствовать, гневаться и радоваться...

Только не сомневайтесь в себе и в том, что это кому-нибудь нужно. И цифры здесь совсем не показатель таланта или успеха. Гениальная вещь не перестанет быть гениальной, если ее прочло ничтожно малое количество людей. Вещь, разошедшаяся тысячами экземпляров, не станет от этого гениальнее.

Очень ярким и жизненным получилось это путешествие в закулисье настоящей литературы. Кому-кому, а Стругацким я верю...

Давайте теперь попробуем разобраться, чего же вы, Феликс Александрович, боитесь и на что надеетесь. Вы, конечно, боитесь, что машина моя наградит вас за все ваши труды какой-нибудь жалкой цифрою, словно не труд всей своей жизни вы ей предложили, а какую-нибудь макулатурную рецензию, писанную с отвращением и исключительно чтобы отделаться… а то и ради денег. А надеетесь вы, Феликс Александрович, что случится чудо, что вознаградит вас моя машина шестизначным, а то и семизначным числом, словно и впрямь вы заявляете миру некий Новый Апокалипсис, который сам собой прорвется к читателю сквозь все и всяческие препоны… Однако же вы прекрасно знаете, Феликс Александрович, что чудеса в нашем мире случаются только поганые, так что надеяться вам, в сущности, не на что. Что же до ваших опасений, то не сами ли вы сознательно обрекли свою папку на погребение в недрах письменного своего стола – изначально обрекли, Феликс Александрович, похоронили, еще не родив окончательно?

Что-то с чем-то. Начала читать, сев в поезд из НН до Москвы, но очнулась где-то под Владимиром с последней фразой романа. Одно из самых страшных и захватывающих произведений, что мне когда-либо попадались в лапы.

В "Граде обреченном" (вот где важно различие Е и Ё!) много символов, и рассказать где чёрное, где белое, где гладкое, а где шершавое — очень сложно. Где-то треть текста воспринимается на уровне подсознания, потому что разумная часть мышления отказывается сухо анализировать поступающую в мозг информацию, отступая перед натиском эмоциональной и сопереживательной части. Скажу честно, "Град обреченный" напугал меня до упаду.

Странная и причудливая фантастическая линия: есть некий параллельный мир, модель-песочница, куда из XX века закидываются люди разных национальностей, культур и годов. Вавилонская башня наоборот, потому что всё это пестронародье магическим образом говорит на одном языке. Кем закидывается и для чего — неизвестно. Дескать, это такой эксперимент. В эксперименте главное что? Правильно, наблюдение, даже созерцание. Поэтому высшие (а такие ли уж они высшие?) силы, которые закинули туда эту человечью солянку, никак не вмешиваются в дела муравейника, только изредка тыкают в него палочкой и присылают некие приказы или баттхёрты. Впрочем, если эти приказы не слушать, как показывает практика, мало что изменится.

Аллегория здесь идёт даже не на уровне советской власти, а гораздо шире. Это цивилизация в целом, просто выборка чуть более узкая. Только XX век, только люди действия. В толпе закинутых людей нет людей культуры, искусства, явных маргиналов (сумасшедшие несчитово), да и явных пассионариев тоже нет. Впрочем, когда послушные овечки из стада открывают для себя секрет, что могут стать волками, а им за это ничего не будет, то они немедля это делают. Всё почему? Да потому что это действительно модель цивилизации. Как ты людям не внушай, что это понарошку, игра, эксперимент, как ни пытайся их перемешивать и взаимозаменять, всё равно они сложат пазл каким-то своим диким способом и будут тем, чья сущность превалирует в их личности. Вот хоть ты бей скромного китайца Вана палками, а он будет дворником. Хоть ты меняй профессию с мусорщика на мента, с мента на журналиста и т.д. и т.п., ты всё равно останешься искателем. А уж если ты прекрасно вписываешься во всю эту дикую и хаотичную систему, чувствуя себя на своём месте, то надо бы тебе сходить к психиатру, с тобой явно что-то не так. Впрочем, не уверена, что в этом мире вообще есть психиатры.

Стругацкие вновь показывают высший класс в мастерстве недоговоренности. Читателю остаётся только думать, сравнивать, прикладывать трактовки так и сяк... Впрочем, это необязательно. Можно вообще не заморачиваться и прочитать книжку на одном дыхании, бездумно, без анализа. Уж так устроена проза у Стругацких, что хочешь не хочешь, а мысли по прочтении тебя найдут сами.

Меня не отпускала мысль, что эта книга — такой же эксперимент над читателем, как и над главным героем. Персонажей романа постоянно тасуют, и точно так же происходит с жанрами, атмосферой в разных главах романа. На читателя примеривают разные тексты, разные мысли, а потом машут рукой — дескать думай, как хочешь, мы тебе не указ, мы просто наблюдаем. Множество тайн так и останется нераскрытыми, но возможно, что это при первом прочтении. С другой стороны, прочитаешь ещё раз — тайн станет ещё больше. И нигде нет гарантии, что всё закончится так же ошеломляюще неожиданно и отрезвляюще, как в "Граде обреченном". Детишки заигрались, мама зовёт домой, в реальность. Добро пожаловать, Нео, Изя, как тебя там %username?

Гениально, ошеломительно, сытно.