Строговы

– Не умирайте раньше смерти.

– До чего богата и до чего бедна Россия! Сколько у нас добра вот в таких закромах! А взять это добро не можем, и оттого живет русский народ в великой бедности.

У счастливого, милый, и петух несется.

Брюхо, оно дюже по еде тоскливое. Худо-бедно, а два раза в день, нычит, подай ему питание какое там ни на есть.

Царь расстреливает своих же рабочих! Значит, что свои, что япошки ему все едино?!
Неужели после этого найдется хоть один человек, у которого повернется язык сказать: «Наш батюшка-царь»? Кобелю бесхвостому он батюшка!

Живем каждый сам по себе, а посмотришь - всех одна нужда точит.

– А ты говори смелее, не бойся. Я свой человек.
«Вот гад, в родню лезет», – подумал Матвей...

Думается, что каждая книга должна говорить сама за себя

«Хитро белый свет устроен. Мужик без бабы никуда не годен, но и баба без мужика шагу не шагнет».

Если, мол, богаты не все, а только немногие, значит эти немногие – ловкие воры, они обкрадывают народ и живут его кровью, и потом.

– Бог не допустит этого, Матюша.
Матвей промолчал. В бога он не особенно верил. Но у деда Фишки бог был фартовый и кое-когда помогал старику.

За правду не судят. Правда, она что масло - всегда наверху.

С новой силой разгорелась борьба с интервентами: на Украину и в Белоруссию вторглись польские паны, на юге держался Врангель. Дальний Восток был под пятой японских империалистов. Много еще крестьян стояло под ружьем, в городах начался голод. Страна нуждалась в помощи…

Народ этого вовек не забудет, а я до самой смертушки благодарить тебя буду!

Кончилась война в Сибири, фронт передвинулся далеко за Байкал, где американские и японские разбойники терзали священную русскую землю.

– Продали русскую землю, правители… Кому продали?! – желчно проговорил он, переминаясь с ноги на ногу.

Неудобства никогда не огорчали старого охотника. «Не первая волку зима», – говорил он в таких случаях.

Жизнь, Захарыч, – говорил он мне, – хитрая штука. Не скоро тайну ее раскроешь и не сразу место свое в ней найдешь.

– Ох, Фишка, и болтлив же ты! С тобой и в беде долго не наплачешь.

Агафья стояла и не верила своим глазам. Одно было ей ясно: рехнулся старик умом, а в конце жизни вряд ли это поправимо.