Сила - в правде, Правда - в знании, Знание - в книге.
«Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под ее бременем, потому что оно — жертва во имя всех».
Карл Маркс, 1835
Трогательная высокохудожественная биография написанная нестандартным образом. Написано с большой любовью и обширнейшим знанием вопроса. Она заряжает живительным азартом и страстью к знанию. Эта книга учит тому простому факту, что для того чтобы быть человеком, необходимо обогатить свою память знанием всех тех богатств что выработало человечество. А потому чтение - это первейшая обязанность человека.
Ведь без чтения человек, как высшая форма сознающей себя материи, почти что низведён до животного состояния, который как рябь по воде, как флюгер по ветру, лишь отражает веяния своего времени, в том числе и навязанные господствующим классом. Всё что остается не читающему человеку это зоологический инстинкт и слепая вера во всемогущего бога печальной юдоли мира - деньги, которые выступают как абсолютное мерило счастья, человеческих отношений и конечной основой мира.
Капитал, как отчуждённый человеческий труд, высасывающий все жилы и живительные соки из сил миллиардов трудового люда, ежедневно и ежечасно пожирает своих детей. Никто не может спастись от его щупалец. Мы живём в обществе и не свободны от него. Со всеми его иллюзиями и катастрофами.
Эта книга даёт импульс читателю, познакомиться с "духовным орудием" направленным против господствующих производственных отношений, которые и обуславливают унижение человеческого достоинства, которые вызывают всю нищету и темноту сегодняшней жизни. Эта книга заставляет любопытству проявиться и понять, почему именно всякому человеку жизненно необходимо прочитать "Экономическо-философские рукописи" (1844) и "Капитал" (1867).
Вот несколько любопытных цитат:
"Он (Маркс) замечает, что все великое имеет свою противоположность и вытесняется ею: великан — карликом, гений — жалким филистером, герой Цезарь — актером Октавианом, император Наполеон — королем бюргеров Луи-Филиппом, философ Кант — «рыцарем» Кругом, поэт Шиллер — советником Раупахом, небо Лейбница — классной комнатой посредственного философа Вольфа. Аналогично этому после бури всегда остается целое море ила и грязи. И надолго! Позднее, в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта», Маркс возвращается к сатирическому образу, родившемуся в юные годы: «Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса. Коссидьер вместо Дантона, Луи Блан вместо Робеспьера, Гора 1848—1851 гг. вместо Горы 1793—1795 гг., племянник вместо дяди. И та же самая карикатура в обстоятельствах, сопровождающих второе издание восемнадцатого брюмера!» Филистер всегда чтит оригинал, но явно предпочитает ему карикатуру. Буря его пугает, в тине же, которая остается после нее, он чувствует себя превосходно."
"Молодость же — лучшая пора для тренировки способности к теоретическому мышлению. Готовясь к своей докторской диссертации, Маркс делает выписку из Эпикура: «Пусть никто, пока он молод, не откладывает занятий философией». Лишь пошлость обывательского рассудка видит в философии никчемное занятие. Филистерское отношение к философии — это отношение сварливой жены Сократа, бессмертной Ксантиппы, к своему мужу — этому «демиургу философии» (Маркс). Ксантиппа не уставала осыпать его бранью и в буквальном смысле обливать помоями за то, что он пренебрегал хозяйством и заботами об увеличении достатка семьи во имя «пустословия». Ее бесило, что в то время, как другие менее способные и менее ученые мужи добивались высокого положения, почестей и богатства, ее Сократ ходил босиком, в заплатанном хитоне и отказывался даже от той скромной платы за обучение, которую ему предлагали ученики. То, что философия в отличие от конкретных наук и «искусств» ставит своей специальной целью научить человека мыслить, не кажется «здравому рассудку» никаким достоинством. Напротив, обыватель склонен видеть в этом скорее недостаток, ибо теоретическое мышление ему ни к чему, оно делает в его глазах че¬ ловека чудаком, «не от мира сего». Здравый человеческий рассудок, замечает Маркс в подготовительных тетрадях к диссертации, «воображает, что он вправе противопоставлять философам свои нелепейшие глупости и пошлости, выдавая их за некую terra incognita («неведомую землю». — Г. В.) Он воображает себя Колумбом, проделывая фокусы с яичной скорлупой». Филистеру кажется, что нет ничего более легкого, чем философствование, и сам он склонен разводить «глубокую философию на мелких местах»: ходячие моральные прописи и застольные беседы «за жизнь». В лучшем случае «здравый» подход к философии заключается обычно в том, чтобы усвоить определенную сумму философских понятий, заучить законы и категории, точно так же как заучиваются законы и формулы в физике или математике. Но пользы от такого «усвоения» еще меньше, чем от знания таблицы умножения для творчества в области высшей математики. Точные науки начинаются там, где речь идет о прочных, бесспорных, эмпирически доказанных истинах. Философия кончается там, где она пытается провозглашать окончательные истины в последней инстанции. Научиться теоретическому мышлению нельзя, изучив готовые результаты какой-либо одной философской системы. Необходимо постичь всю историю философии как историю движения человеческой мысли в ее абстрактных формах. Ленин писал, что нельзя понять «Капитал» Маркса, не усвоив «Логики» Гегеля. Но точно так же нельзя понять глубоко «Логику» Гегеля без философии Шеллинга, Фихте, Канта, Лейбница, Спинозы, Аристотеля, Платона, Сократа, Демокрита и Гераклита. Еще более важно то, что без усвоения всей истории философской и общественной мысли невозможно бы¬ ло преодолеть «Логику» Гегеля, пойти дальше его, создать новое мировоззрение. Вращаясь в рамках гегелевской системы, толкуя ее положения, хватаясь то за одну, то за другую сторону его учения, гегельянцы 30-х годов толклись в порочном кругу и не могли сделать вперед существенного шага. Они всерьез дебатировали вопрос, что будет дальше с миром после того, как мировой дух достиг в гегелевской философии своей цели — познания самого себя. Маркс никогда не был правоверным гегельянцем. Мы видели, что сначала он относился к учению Гегеля даже как к «ненавистному». Но это не помешало ему изучить Гегеля со всей тщательностью и основательностью, на какую он был способен. Он отдавал Гегелю должное, называя его «гигантским мыслителем», но не сотворял из него кумира. Многое в Гегеле продолжало его не удовлетворять, и прежде всего претензия на абсолютную истину и законченную систему. Докторская диссертация как раз и отражает эту философскую позицию молодого Маркса, позицию, зафиксировавшую его движение от Гегеля, через Гегеля к преодолению Гегеля. «Дух сомнения и отрицания» направил Маркса в его исканиях к истокам философской мысли — он принимается за изучение Сократа, Платона, Аристотеля, штудирует многочисленные тексты других древних авторов: Диогена Лаэрция, Плутарха, Симплиция, Фелистия, Цицерона, Стобея, Филонона, Лукреция Кара, Секста Эмпирика. Но из всего разнообразия течений и учений античной философии Маркс останавливает внимание на Демокрите и Эпикуре — крупнейших древнегреческих материалистах. Уже само это обращение к анализу учений материалистов было вызовом Гегелю и его правоверным ученикам. Оно свидетельствовало о том, в каком направлении шли поиски нового мировоззрения. Гегель не мог быть преодолен в рамках идеализма, и ни одно из идеалистических учений не могло помочь в этом отношении. Здесь мог выручить только материализм. Докторская диссертация еще не свидетельствует о переходе Маркса на позиции материализма, но она свидетельствует о неудовлетворенности идеализмом, который оторвал философию от действительности, увел ее в область спекуляции. В результате между философией и «миром», между мыслями и действительностью образовался разрыв. «Мир чужд философии, философия чужда миру». Одушевленная стремлением «осуществить» себя, философия «вступает в напряженное отношение к остальному». В то время как «мир» становится философским, философия желает стать «мирской». А это значит, что рушится «самоудовлетворенность и замкнутость», которая была присуща гегелевской философии. Гегелевская философия начинает распадаться в учениях гегельянцев. «То, следовательно, что является сначала превратным отношением и вражденым расколом между философией и миром, становится потом расколом отдельного философского самосознания самого внутри себя и, наконец, проявляется как внешнее разделение и раздвоение философии, как два противоположных философских направления». Маркс обрушивает свой убийственный сарказм на подобострастных и несамостоятельных последователей Гегеля. Второстепенные, лишенные всякой индивидуальности фигуры обычно прячутся «за спиной какого-нибудь философского великана прошлого; но вскоре из-под львиной шкуры становится виден осел, жалкой пародией звучит плаксивый голос какого-нибудь новоиспеченного манекена». Саркастическими штрихами Маркс рисует образ вооруженного двойными очками лилипута, который, стоя на отходах великана, с удовольствием возвещает миру, какой поразительно новый горизонт открывается с этой точки зрения, и делает смешные усилия доказать, что не в бурных порывах сердца, а в той «плотной, массивной основе», на которой он стоит, найдена новая точка Архимеда. «Так появляются философы волос, ногтей, пальцев, экскрементов и тому подобные субъекты. . .» Здесь Маркс выступает, с одной стороны, против убогой позиции правых гегельянцев, а с другой — против культа Гегеля, против того, чтобы дальнейшее развитие философии шло только за счет интерпретации различных черт и сторон гегелевской философии. В этом отношении судьбы философии Гегеля сопоставимы с исторической судьбой философии Аристотеля, из которой средневековые комментаторы выхолостили все живое. Из идей Аристотеля сделали своего рода молитвенник, его авторитетом подкрепляли авторитет религии. Вера в непогрешимость его идей доходила до абсурда. Рассказывают, например, что, когда некоего иезуитского профессора в XVII веке пригласили посмотреть в телескоп и убедиться, что на солнце есть пятна, он ответил астроному Кирхеру: «Бесполезно, сын мой. Я два раза читал Аристотеля с начала до конца, и я не обнаружил у него никакого намека на пятна на Солнце. А следовательно, таких пятен нет». «Молитвенное» отношение к философии, даже если это философия «великанов», не устраивала критический ум Маркса. «Всего менее, — замечает он, — можно, основываясь только на авторитете и на искренней вере, признавать, что та или иная философия действительно является философией, — хотя бы этим авторитетом является целый народ и эта вера существовала в течение веков». Вот почему необходимой предпосылкой всякого подлинного философствования является, по Марксу, смелый, свободный дух, который не останавливается на достигнутом, который творчески переосмысливает наследие прошлого и устремляется к новым достижениям. Вот почему философия несопоставима с религией, она не терпит культа верховного авторитета, основанного на вере и слепом поклонении. В Гегеле Маркс видит мыслителя, сравнимого по своим масштабам с Аристотелем, а в судьбах послеаристотелевской философии (эпикурейской, стоической, скептической) он усматривает нечто общее с судьбами послегегелевской философии. Если правые гегельянцы доказывали первенство религии над философией, привлекали, подобно «блаженному» Плутарху, философию перед «судилище религии», то Маркс решительно противопоставляет этому «верховный авторитет» философии. «Философия, пока в ее покоряющем весь мир, абсолютно свободном сердце бьется хоть одна еще капля крови, всегда будет заявлять — вместе с Эпикуром — своим противникам: «Нечестив не тот, кто отвергает богов толпы, а тот, кто присоединяется к мнению толпы о богах»."
"С ненавистью пишет Маркс о государственных мужах, как о «напыщенных мерзавцах», «мирских божках», принципом правительственной политики которых служит «низведение людей до уровня животных»."
"Первый открытый бой прусской монархии Маркс решает дать в статьях о свободе печати («Заметки о новейшей прусской цензурной инструкции» и «Дебаты о свободе печати...»). Этот вопрос привлек внимание Маркса потому, что свобода печати является показателем политических свобод вообще, что при отсутствии свободы печати «призрачны все остальные свободы». В конце 1841 года была опубликована новая инструкция о цензуре. В этом документе, как в фокусе, сконцентрировалось все мнимолиберальное ханжество королевской политики, которая хотела на словах «идти вперед», а на деле — «не пущать». В то время как в стане буржуазных либералов царило всеобщее ликование в связи с появлением этой инструкции, Маркс срывает с нее покров красивых фраз и со всей беспощадностью обнажает жалкое убожество «божественной властью» дарованных свобод. С публицистическим блеском и остроумием Маркс высмеивает лицемерные положения вроде того, что цензура не должна препятствовать «серьезному и скромному» исследованию истины. В самом деле, разве может истина быть «скромной»? Только нищий скромен, говорит Гёте. Но много ли истины содержится в «нищих истинах»? Если поиски истины «скромны», то это признак страха перед истиной и бесстрашия ко лжи. Предписанный свыше страх перед выводами научных исканий — вот что такое «скромность», если перевести это выражение с чиновничье-бюрократического языка. «Истина так же мало скромна, как свет. . .». Истина всеобща, рассуждает далее Маркс. Она не принадлежит мне одному, она принадлежит всем. Но форма, в которой выражаются ее искания, сугубо индивидуальна. Стиль — это человек. Цензура бесчеловечна, она стрижет всех под одну гребенку, преследует всякое отклонение от предписанной нормы. Дозволенный цензурой «цвет свободы» — это бесцветность, серость официального цвета. Прусская цензура превращает дух в судебного следователя, который «сухо протоколирует». Но разве способ исследования не должен изменяться вместе с предметом? «Разве, когда предмет смеется, исследование должно быть серьезным, а когда предмет тягостен, исследование должно быть скромным?» Разве оставаться скромным по отношению к нескромности — не есть самая серьезная нескромность духа? К смешному я отношусь серьезно, когда представляю его в смешном виде. И наоборот: чрезмерная серьезность — это самое комичное, а чрезмерная скромность — это самая горькая ирония. «Все жанры хороши, кроме скучного», — говорил Вольтер. Для цензуры же, наоборот, скучный жанр исключает всякий иной. Закон ставит ударение не на истине, а на скромности и серьезности, он противопоставляет истину исследованию. По сути дела, согласно закону истинно то, что приказывает прусское правительство, а исследование «допускается» только как пустой, назойливый элемент, который лишь «по соображениям этикета» не может быть полностью устранен. Исследование уже заранее понимается как нечто противоположное «истине», поэтому оно ставится под подозрение и появляется только в официальном санкционировании «скромности и серьезности»! «Пишите свободно, но каждое ваше слово должно быть поклоном перед либеральной цензурой, которая пропускает ваши, столь же серьезные, сколь и скромные, мнения. Не теряйте только чувства благоговения!» Принципы своей критики буржуазной действительности Маркс несколько позднее сформулировал так: «Я говорю о беспощадной критике всего существующего, беспощадной в двух смыслах: эта критика не страшится собственных выводов и не отступает перед столкновением с в******* предержащими». Эти высказывания Маркса характеризуют его не только в политическом, но и в нравственном отношении. Они позволяют составить впечатление о тех критериях, которые молодой Маркс прилагал к исследовательской деятельности, к научному творчеству. Маркс стремится к глубокому и последовательному вскрытию истины, к смелому и решительному следованию логике вещей, к такой «независимости мысли, которая относится ко всякой вещи так, как того требует сущность самой вещи». Никакие внешние соображения не должны отвлекать исследователя от истины. «Разве не первая обязанность исследователя истины прямо стремиться к ней, не оглядываясь ни вправо, ни влево? Разве не забуду я про самую суть дела, если я обязан прежде всего не забывать, что сказать об этом надо в известной предписанной форме?» В научном исследовании важен не только результат, но и ведущий к нему путь, и здесь во внимание принимается внутренняя позиция ученого: цель, для которой требуются неправые средства, не есть правая цель. Трусость, половинчатость в науке — это измена науке. В статье, посвященной дебатам о свободе печати, Маркс возвращается к этой мысли в еще более определенной форме. Наука, как и писательство вообще, не есть «промысел», ей не к лицу опускаться до уровня промысла. «Писатель, конечно, должен зарабатывать, чтобы иметь возможность существовать и писать, но он ни в коем случае не должен существовать и писать для того, чтобы зарабатывать."
"Если п********* антинародно, то всякое, даже «благое» его деяние оборачивается своей противоположностью. Желая утвердить «право», оно вынуждено прибегать к бесправию, к правонарушению, оно возводит в право произвол. Отнимая у печати право на критику, оно вменяет критику в обязанность п************ чиновникам. Выступая в защиту «отдельных лиц», оно принижает личность, лишает ее даже права на собственное мнение. Желая повысить национальное чувство, такое п******** само «опирается на унижающий нацию взгляд». П************ инструкция требует «неограниченного доверия к сословию чиновников и исходит из неограниченного недоверия к сословию не-чиновников». Прусский чиновник выступает в роли «охранителя», ему доверено «управление умами». При этом не возникает ни малейшего сомнения, обладает ли он научной способностью судить о всякого рода научных способностях. Маркс вскрывает внутреннюю иронию этого бюрократического принципа. В самом деле, чтобы компетентно судить мыслящих людей, чиновник должен быть на голову выше их во всех областях. Быть может, действительно в Пруссии живет «сонмище известных правительству универсальных гениев»? Но почему же тогда эти «энциклопедические головы» не выступают в качестве писателей и ученых? Почему бы этим чиновникам, могущественным своей численностью, а еще более своими научными знаниями и своим гением, не подняться на общественную трибуну и не подавить своим весом жалких писак? Но насколько гениальнее должны быть те официальные лица, которые назначают блюстителей порядка в области мысли и сами осуществляют контроль над ними! «Чем выше мы поднимаемся по лестнице этой бюрократии ума, тем всё более удивительные головы нам встречаются». В самом деле, в *********, бюрократическом государстве всякая цензура имеет над собой высшую цензуру, произвол каждого чиновника ограничен произволом вышестоящего чиновника. Неизбежно, однако, что при таком порядке «на третьей или девяносто девятой ступени открывается простор для беззакония». Бюрократическое государство старается поставить эту сферу так высоко, чтобы она скрывалась из виду."
"«Сословные» интересы столь непримиримо сталкиваются при обсуждении вопроса о печати, что становится совершенно ясно: свободы «вообще» нет, каждое сословие отстаивает «свою» свободу. Маркс показывает, что даже сословия бюргерства и крестьянства продемонстрировали ограниченность своих требований к свободе печати. Буржуазная свобода печати, даже в той форме, в какой она существовала в тогдашней Франции, не представляется Марксу достаточно свободной. Хотя французская печать и «не подлежит духовной цензуре, но зато она подлежит материальной цензуре, высокому денежному залогу», она «вовлечена в сферу крупных торговых спекуляций». Здесь отчетливо пробивается росток новой мысли о зависимости «духовной цензуры» от «материальной» — от торгово-денежных отношений буржуазного общества."
"Двадцатишестилетний Маркс поднялся к вершинам нового взгляда на мир. Это стало возможным после беспримерной теоретической работы мысли. Все наследие европейской культуры в области философии и общественной мысли было усвоено и критически переработано им. Маркс не оставил без внимания ни одного сколько-нибудь самостоятельного философа, начиная от Фалеса и кончая Фейербахом и Мозесом Гессом. Он усвоил все крупные исторические труды — от Геродота и Плутарха до Гизо и Тьера, он познакомился с социальными утопиями — от Платона до Леру и Вейтлинга. Он изучил важнейшие работы по политической экономии — от Адама Смита до Фридриха Энгельса. Маркс, наконец, охватил разностороннее богатство художественной культуры — от поэмы Лукреция Кара до поэзии Генриха Гейне, от трагедий Эсхила до драматургии Шекспира и от диалогов Платона до прозы Бальзака. Но одного этого усвоения оказалось бы недостаточно для выработки нового мировоззрения. Во все времена было немало кабинетных схоластов, до краев напичканных знаниями обо всем и вся, но не способных вы¬ дать ни единой собственной мысли. Маркс не только усвоил величайшие достижения человеческого гения, но сделал их орудием и методом творческого мышления, не знающего страха перед истиной и неутомимо стремящегося к ней."
"О том, как представлял себе молодой Маркс эту настоящую жизнь в мире, организованном «по-человечески», то есть в коммунистическом обществе, говорит следующий отрывок из «Выписок». «Предположим, что мы производили бы как люди. В таком случае каждый из нас в процессе своего производства двояким образом утверждал бы и самого себя и другого: 1) ...во время деятельности я наслаждался бы индивидуальным проявлением жизни, а в созерцании от произведенного пред¬ мета испытывал бы индивидуальную радость... 2) В твоем пользовании моим продуктом или в твоем потреблении его я бы непосредственно испытывал сознание того, что моим трудом удовлетворена человеческая потребность... другого человеческого существа. 3) Я был для тебя посредником между тобой и родом и сознавался бы и воспринимался бы тобой как дополнение твоей собственной сущности, как неотъемлемая часть тебя самого. 4) В моем индивидуальном проявлении жизни я непосредственно создавал бы твое жизненное проявление и, следовательно, в моей индивидуальной деятельности я не¬ посредственно утверждал бы и осуществлял бы мою истинную сущность, мою человеческую, мою общественную сущность... Мой труд был бы свободным проявлением жизни и поэтому наслаждением жизнью. При предпосылке частной собственности он является отчуждением жизни, ибо я тружусь для того, чтобы жить, чтобы добывать себе средства к жизни. Мой труд не есть моя жизнь». Буржуазная политэкономия рассматривает как богатство лишь мир вещных материальных ценностей. Для нее рабочий лишь средство для приращения бгатства. Она увещевает рабочего смирять свои потребности, отказываться от жизненных удовольствий ради сбережения и накопления денег и вещей. Чем меньше ты ешь, пьешь, покупаешь книг, чем реже ходишь в театр, на балы, в кафе, чем меньше ты думаешь, любишь, теоретизируешь, поешь, фехтуешь и т. д., тем больше ты сберегаешь, тем больше становится твое сокровище, твой капитал, приобретенные тобой вещи. Без денег, без вещей человек, с этой точки зрения, ничто. Вещи и деньги придают ему вес и значение в обществе, они делают его значительным даже в собственных глазах. Все то, чего не можешь ты, могут твои деньги. Они могут есть, пить, ходить на балы, в театр, могут путешествовать, умеют приобрести себе искусство, ученость, исторические редкости, политическую власть. Маркс цитирует в своих «Экономическо-философских рукописях 1844 года» монолог Тимона Афинского, в уста которому Шекспир вложил слова о всемогуществе «желтого дьявола»:
Да, этот плут сверкающий начнет И связывать и расторгать обеты, Благословлять проклятое, людей Ниц повергать пред застарелой язвой, Разбойников почетом окружать, Отличьями, коленопреклоненьем, Сажая их высоко, на скамьи Сенаторов.
Шекспир, по мнению Маркса, «превосходно изображает сущность денег», особенно подчеркивая два свойства: деньги — это «видимое божество, превращение всех человеческих и природных свойств в их противоположность, всеобщее смешение и извращение вещей»; деньги — это «наложница всесветная, всеобщий сводник людей и народов. Они — отчужденная мощь человечества». Эти идеи, навеянные поэзией Шекспира и Гёте, Маркс затем развил в работе «К критике политической экономии» и в «Капитале». В мире, вывороченном наизнанку, в мире отчуждения приобретательство, как показал молодой Маркс, становится целью жизни, утилитарно потребительское отношение к вещам выступает вместо развития истинно человеческих потребностей. Вещь становится мерой человека, а не человек мерой вещи. Вещное богатство замещает богатство человеческих способностей. Мир отчуждения — мир грубых, примитивных по¬ требностей, которые сводятся к обладанию. «Частная собственность сделала нас настолько глупыми и односторонними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем», то есть едим, пьем, носим на своем теле и т. д. На место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств — чувство обладания. В результате не только в процессе труда вещи господствуют над человеком, они господствуют над ним и дома. Сосредоточивая свои интересы на вещах, человек не замечает, что становится их слугой, что они диктуют ему не только характер и темп труда, но и характер и стиль его отдыха, характер и стиль его личных отношений с людьми. Снятие отчуждения в мире, организованном по- человечески, будет означать не только изменение характера отношений человека с человеком, но и изменение всего содержания его жизни. «Предположи теперь, — пишет Маркс, — человека как человека и его отношение к миру как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь любовь обменивать только на любовь, доверие только на доверие и т. д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на других людей, то ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперед других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определенным, соответствующим объекту твоей воли проявлением твоей действительной индивидуальной жизни. Если ты любишь, не вызывая взаимности, т. е. если твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна и она — несчастье». Буржуазную политическую экономию с ее самодовлеющим принципом стоимостного богатства Маркс заклеймил как последовательное проведение «отрицания человека». В коммунистическом обществе вещное богатство становится тем, чем оно и должно быть, — не целью жизни человека, а лишь средством для полнокровной человеческой жизнедеятельности. «... На место политико-экономического богатства и политико-экономической нищеты становятся богатый человек и бога¬ тая человеческая потребность». К этой мысли Маркс потом будет не раз возвращаться в «Капитале» и подготовительных к нему работах. Высшей ценностью, высшим капиталом общества Маркс провозгласит не то, что человек производит, а самого человека, универсальность потребностей, способностей, средств потребления, производительных сил индивидов. В коммунистическом обществе человек — самоцель всего общественного производства, а материальные ценности лишь средство, условие, базис для осуществления этой цели. Раскрыв исходный пункт (самоотчуждение) и цель, Маркс намечает пути движения к этой цели, пути снятия отчуждения. Именно этот вопрос до сих пор служит предметом наиболее острых дискуссий среди социологов и марксологов разных стран. Маркс совершенно ясно и недвусмысленно исходит из того, что снятие отчуждения прежде всего упирается в упразднение частной собственности. Частная собственность выступает как «материальное резюмированное выражение отчужденного труда», как экономическое отчуждение. Все нюансы и аспекты отчуждения в его различных формах (политическое, религиозное, философское, нравственное и т. д. отчуждения) аккумулируются в экономическом отчуждении. Вся кабала человечества находит свое выражение в кабале рабочего, в его отношении к производству. «Все кабальные отношения суть лишь видоизменения и следствия этого отношения»."
"Здесь Маркс, по существу, формулирует идею о ведущей роли производственных отношений в жизни общества. Если для Гегеля все отчуждение сводилось к отчуждению идеи от природы, то и преодоление такого рода отчуждения возможно в «сознании» субъекта. Но оттого, что человек осознает кабальный характер своих отношений с миром, его отчуждение не исчезает, а только увеличивается. Чтобы научиться плавать, недостаточно представлять себя плавающим; чтобы стать свободным, мало осознать себя свободным. «Для уничтожения идеи частной собственности вполне достаточно идеи коммунизма. Для уничтожения же частной собственности в реальной действительности требуется действительное ************** ******»."
"Отвечая на резкий вопрос Маркса, какими теоретическими основами он думает руководствоваться в своей деятельности, Вейтлинг начал сбивчиво объяснять, что целью его было не созидать новые экономические теории, а открыть рабочим глаза на ужас их положения, научить их объединяться... Внезапно Маркс с гневно стиснутыми бровями прервал Вейтлинга и саркастически заметил, что в********* население, не давая ему никаких твердых, продуманных оснований для деятельности, значило просто обманывать его. Обращаться к рабочему без строго научной идеи и положительного учения равносильно пустой и бесчестной игре в проповедники, при которой, с одной стороны, полагается вдохновенный пророк, а с другой — допускаются только ослы, слушающие его, разинув рот. Краска выступила на бледных щеках Вейтлинга, он начал напыщенно говорить о своих заслугах и заметил, в частности, что, может быть, скромная подготовительная его работа важнее для общего дела, чем критика и кабинетные анализы доктрин вдали от страдающего света и бедствий народа. При последних словах взбешенный Маркс ударил кулаком по столу так сильно, что зазвенела и зашаталась лампа на столе, и вскочил с места, проговорив: «Никогда еще невежество никому не помогло!»"
"Маркс был равным образом беспощаден как к филистерству в политике, так и к филистерству в науке. В науке филистерство проявляет себя прежде всего трусостью и низостью мысли, которая боится делать неизбежные выводы из наблюдаемых фактов, боится без оглядки следовать самой логике вещей, невзирая ни на какие посторонние науке соображения. Филистер в науке озабочен не поисками истины, а тем, чтобы скрыть ее и фальсифицировать. Своей бессовестной апологетикой он тщится упрочить положение господствующих классов, а тем самым и свое собственное. Он хоронит истину в вязкой тине псевдоправдивой болтовни, он надежно облекает ее в одежды наукообразности. Филистер стремится сделать науку орудием для достижения своих целей, ничего общего с наукой не имеющих, он использует ее «применительно к подлости». Но человека, «стремящегося приспособить науку к такой точке зрения, которая почерпнута не из самой науки (как бы последняя ни ошибалась), а извне, к такой точке зрения, которая продиктована чуждыми науке, внешними для нее интересами, — такого человека я называю низким». Эти слова, хлесткие, как удар бича, как звук пощечины, Маркс адресует ученым-фальсификаторам и бесстыдным торгашам от науки вроде Мальтуса, Рошера, Бастиа. К попу Мальтусу Маркс питает безграничное презрение за то, что «этот негодяй» извлекает из добытых уже наукой (и всякий раз им украденных) предпосылок только такие выводы, которые «приятны» господствующим классам. Он фабрикует научные выводы «с оглядкой» на эти классы, но его выводы становятся «безоглядно-решительны, беспощадны, поскольку дело касается угнетенных классов». Тут «он не только беспощаден, но выставляет напоказ свою беспощадность, цинически кичится ею». Паразитируя на ниве науки, подобный «ученый» обычно обращается к плагиату, но и тут остается верен себе. «Человек, впервые открывший какую-нибудь идею, может, добросовестно заблуждаясь, доводить ее до крайности; плагиатор же, доводящий ее до крайности, всегда делает из этого «выгодное дельце»."
"Коммунизм — это общество, где трудящиеся сами являются хозяевами всех материальных и духовных богатств, где человек становится высшей ценностью и целью, а не средством общественного производства, где свободное всестороннее развитие каждого является условием свободного развития всех."
13 понравилось
