Мною рожденный

Хромой милиционер на пенсии, подверженный приступам бешенства, пишет книгу и размышляет по поводу своей карьеры и мира вокруг.
Крепкая повесть, с мощной, давящей атмосферой, но уж очень страдающая из-за отсутствия стройного сюжета. Ждешь, когда же Астафьев включит вторую и третью скорость, а он бесконечно выписывает персонажей, выписывает прекрасно, но только история от этого не только не движется, но и наоборот, тонет как в болоте, в этих постоянных сюжетных ответвлениях про второстепенных граждан, а герой не может даже дать в рыло гопнику, не отрефлексировав про себя о вечном в формате внутреннего монолога, и это нескончаемые хождения кругами с нытьём утомляет, хотя спившаяся, воняющая тетка из канавы в качестве абсолютного и непобедимого зла - концепция сильная.

«Почему ты лежишь один посреди России?»
О любви и ненависти, о вечном и преходящем, о жизни и смерти, о том, что объединяет людей. О способности человека, в самых суровых , всё разрушающих условиях войны, преданно и романтически любить.

Война.
Война здесь как самое ужасное, что может быть на Земле, в контраст к живой, искренней и чистой любви.
Место и время, где-то на Украине, примерно 1943-1944 года.

Астафьев жестко описывает окружающую обстановку военных событий. В солдатах, как у советских, так и у немецких сложно переплетаются человеческие и рожденные войной качества. Изображение войны у автора это отдельная тема. Эта война часто отличается от общепринятых героических образов с акцентом на человеческом падении, «двоедушии» некоторых персонажей войны, на отсутствии идеализаций человека.
Сама война находиться вне жизни, она противоречит ей. И на этом фоне, Астафьев решил изобразить нечто чуждое происходящему, может быть и Земному, что-то из другой жизни, из другой реальности. То, что обосабливает человека от всего дисгармоничного.

Он. Командир взвода, лейтенант, Борис Костяев.

Родился и воспитывался в семье учителей.

Мать сильно любила сына, баловала, писала ему письма каждый день, отправляла раз в неделю. Отец занимался мужским воспитание.

Такие обычно быстро и героически погибают, по-командирски ведя в атаку своих бойцов. Но у лейтенанта был свой демон-ангел-хранитель помкомвзвода старшина Мохнаков, который постоянно следил за своим командиром в бою и своим опытом учил Бориса как выжить, спасал его в трудных ситуациях. Мохнаков изображен как порождение войны, зная все её особенности, он впитал в себя её грубость и прагматичность. Старшина осознает происходящие в нем изменения и к концу повести ищет смерти. Судьбы старшины и лейтенанта переплелись.

Параллельно Астафьев изображает множество других персонажей. Ему достаточно несколько штрихов, строк, мыслей, упоминаний, чтобы перед читателем встал живой и яркий образ человека, дополняющий и характеризующий общую картину.

Она. Жительница неизвестного села, Люся.
О ней многое остается неизвестным, не фамилии, не адреса, не прошлого автор не дает. Это скорее неуловимый образ, чем земной персонаж, хозяйка избы, в которой остановились солдаты на покой, готовит им, убирает, стирает, обслуживает. Писатель постепенно и аккуратно вводит этот персонаж, который вначале незаметен, в тени основных героев.

И только глаза «вызревшие в форме овсяного зерна, прикрыты кукольно загнутыми ресницами» выделялись в её описании.

Два дня были они вместе, а потом разлука, образовавшаяся пустота, нереальность и чуждость происходящего.

Совет лейтенанту от добросердечного врача, опасающегося даже своей старшей медсестры.

Судьба идущих до конца, следуя сердцу.

Пока есть те, кто способен остаться один, есть надежда на возрождение.

Нельзя не полюбить писателя, умеющего писать одновременно просто и пронзительно.

Нельзя не полюбить Астафьева.

Говорю это здесь, хотя и считаю, что есть у него произведения ещё острее. Ещё пронзительнее.

Судьба солдат никогда одинаковой не была (кроме тех, кто был сражён первой же пулей в первом же бою). Перед нами очередная история, точнее несколько историй. Хотя, если подумать, в такой же степени эта повесть про старых пастуха и пастушку. Разве сжимается сердце от их трагической судьбы слабее, чем сжимается от солдатских и офицерских историй?

Психология войны во множестве её проявлениях. И о роли ваньки-взводного, который не всегда над своими солдатами. К собственному удивлению узнаёт он, что в бою всё иначе.

Редко где прочитаешь и вот о чём - об отношении к привычности смерти. И рассуждает так не кто-то - солдат, который видел смерть почти ежедневно, и во множестве за раз:

Подобное непримиримое отношение к смерти и войне можно встретить у Константина Федина в романе "Города и годы".

А самая мощная фраза в повести знаете какая?

Собственно, ею про человечество всё сказано.

Пожалуй, один из самых сильных рассказов, читанных мною в юности. Давно собиралась перечитать, но сборник рассказов сгинул где-то на даче, случайно наткнулась на него в интернете, перечитала, сильно.

Деревенская девушка Люда приехала в город, на парикмахера так и не выучилась, осталась уборщицей в парикмахерской да при старом мастере Гавриловне помощницей. Была она «как вялая примороженная трава».И дома в деревне Людочка была чужой, и в городе ею же и осталась.

А дальше нет никакого смысла продолжать, одно замечу, что для советской прозы это особое произведение, как на мой взгляд. Безысходность, мрак, тоска и серость вопреки классическим советским лозунгам, которые, кстати, тоже имеются, правда в качестве декораций.

Это на самом деле невыносимо. Но реально до зубовного скрежета и теперь. Особенно теперь.

Не планировала читать про войну сейчас, осенью. Но когда открыла эту повесть автора, соблазнившись названием и вспоминая его "Звездопад", то оторваться уже не смогла. Надо же так писать о войне - правдиво без прикрас и пафоса, и пронзительно до глубины души! Конечно, какого рассказчика мы слушаем с упоением?  Искреннего и открытого, которому мы верим. А верим потому, что интуитивно улавливаем правду, ту настоящую жизненную, которая когда-то для людей была реальностью, а для нас сейчас превратилась в тексты на пожелтевших страницах советских книг о войне.

Современная пастораль - так охарактеризовал свою повесть Астафьев. А слово «пастораль» происходит от латинского pastoralis — «пастушеский» — и в широком смысле означает любую поэзию, где речь идёт о том, как хорошо живётся пастухам на лоне природы. Видимо, это была горькая ирония автора, обращённая к беспощадной действительности. И пастух и пастушка, которыми звали двух престарелых супругов украинского села, действительно были в повести. Только жили они не на лоне природы, а в селе, оккупированном немцами, где скрывались от артобстрелов за своей собственной баней. Там они и встретили свою смерть, в обнимку и на лоне растерзанной взрывами родной земли, покрытой снегом. Вот такая "умиротворяющая" и душераздирающая пастораль, проходящая лейтмотивом через всю повесть.

Ну а дальше... А дальше нужно набраться мужества и дочитать до конца, медленно созерцая, как война рушит. И рушит она не только города и саму землю, а человеческие судьбы, калеча и превращая людей в те фигуры, которые ей угодны. Кого-то убивает сразу, делая их, как я считаю, везунчиками. Из некоторых делает чёрствых циников, использующих цинизм и грубость как некую защиту от внутренних травм, превращаясь при этом почти в скотов. Таков, например, один из ключевых героев - старшина Махнаков, который, несмотря на свою изменившуюся натуру, всё равно предпочитает смерть с гранатой под вражеским танком.

Женщина на войне. Это вообще - настолько слабое и беззащитное звено, что и думать об этом больно. Будь она на поле боя в лице мужественной медсестры, у которой уже невозможно определить возраст. Или такая как Люся, на постое у которой меняются солдаты, чередуя своих и врагов. И как они будут вести себя с ней? Благодарить за хлеб - соль или насиловать в углу на соломе? Или, может, сделают своей сожительницей на время постоя, как заложницу? А такая любовь, которая вспыхнула между главным героем Борисом и нашей прекрасной Люсей с глазами, напоминающими ему глаза лошади из далёкого детства, и подарившая ему первую близость с женщиной, а ей чувство любви и удовлетворения, что хоть так она приближает победу - тоже встречалась на военных тропах, как известно. Но, к этому я вернусь чуть позже.

А пока самая главная трагедия, которая может возникнуть с человеком на войне, где нужны силы и жизнелюбие, чтобы выживать. И это - утратившаяся воля к жизни, смерть души или, говоря современным языком, депрессия. Чёрная депрессия, при которой человек уходит вглубь себя и слушает только внутреннее "тиканье" жизни, постепенно затухающее в нём. Так случается, когда его внутренний утончённый мир человека беспощадно выжигается тем, что он переживает на войне. Такое бывает даже в мирной жизни с людьми высокой духовной организации. И мне это понятно - жизнь на Земле не всем по зубам. Но когда такое выгорание происходит на войне, то даже несерьёзное ранение способно унести человека в царство мёртвых, упрятав его в одинокую могилу, где он "Остался один - посреди России".

И вот перед нами сколько жертв войны. Они все разные и она их всех с удовольствием "сожрала". Но ведь война - не явление из космоса, а наше творение, человеческое. И правильно сказал Астафьев словами героя повести : "Я сегодня думал, Вчера молчал. Думал. Ночью, лёжа в снегу, думал: неужели такое кровопролитие ничему не научит людей? Эта война должна быть последней! Или люди недостойны называться людьми! Недостойны жить на земле! Недостойны пользоваться её дарами, жрать хлеб, картошку, мясо, рыбу, коптить небо."

Но мне не хочется так мрачно и пафосно заканчивать отзыв. Хочу поделиться тем немногим светлым, что меня восхитило в этой интересной, но мрачной и психологически тяжёлой книге, и заставило приятно замирать. Правильно - и снова про любовь, куда ж без неё! И это сцена, которую автор так трогательно, так деликатно, но так восхительно рисует перед читателем. Сцена близости между неопытным юношей и полюбившей уже его, познавшей жизнь, молодой женщиной. Ночь чистой любви и трепетной страсти, которую война на мгновение подарила прекрасным молодым людям. И они могли бы быть счастливы друг с другом под мирным небом, когда-нибудь, но не в этой истории.

"Глаза плохо видели ее, все мутилось, скользило и укатывалось куда-то на стучащих колесах. Женщина качалась безликой тенью в жарком, все сгущающемся пале, который клубился вокруг, испепеляя воздух в комнате, сознание, тело... Дышать нечем. Все вещее в нем сгорело. Одна всесильная власть осталась, и, подавленный ею, он совсем беззащитно пролепетал:

— Мне... хорошо... здесь... — и, думая, что она не поймет его, раздавленный постыдностью намека, он показал рукой: ему хорошо здесь, в этом доме, в этой постели.

— Я рада... — донеслось издали, и он так же издалека, не слыша себя, откликнулся:

— Я тоже... рад... — И, не владея уже собой, сопротивляясь и слабея от этого сопротивления еще больше, протянул к ней руку, чтобы поблагодарить за ласку, за приют, удостовериться, что эта, задернутая жарким туманом тень, качающаяся в мерклом, как бы бредовом свету, есть та, у которой стремительно катится вниз исток грудей, и кружит он кровь, гремящее набатом сердце под ослепительно мерцающим загадочным телом. Женщина! Так вот что такое женщина! Что же это она с ним сделала? Сорвала, словно лист с дерева, закружила, закружила и понесла, понесла над землею — нет в нем веса, нет под ним тверди...

Ничего нет. И не было. Есть только она, женщина, которой ом принадлежит весь до последней кровинки, до остатнего вздоха, и ничего уж с этим поделать никто не сможет! Это всего сильнее на свете!

Далеко-далеко, где-то в пространстве он нащупал ее руку и почувствовал пупырышки под пальцами, каждую, даже невидимую глазом пушинку тела почувствовал, будто бы не было или не стало на его пальцах кожи и он прикоснулся голым первом к ее руке. Дыхание в нем вовсе пресеклось. Сердце зашлось в яростном бое. В совсем уж бредовую темень, в совсем горячий, испепеляющий огненный вал опрокинуло взводного.

Дальше он ничего не помнил.

Обжигающий просверк света ударил его но глазам, он загнанно упал лицом в подушку.

Не сразу он осознал себя, не вдруг воспринял и ослепительно яркий свет лампочки. Но женщину, прикрывшую рукою лицо, увидел отчетливо и и страхе сжался. Ему так захотелось провалиться сквозь землю, сдохнуть или убежать к солдатам на кухню, что он даже тонко простонал.

Что было, случилось минуты назад? Забыть бы все, сделать бы так, будто ничего не было, тогда бы уж он не посмел обижать женщину разными глупостями — без них вполне можно обойтись, не нужны они совершенно...

«Так вот оно как! И зачем это?»-Борис закусил до боли губу, ощущая, как отходит загнанное сердце и выравнивается разорванное дыхание. Никакого такого наслаждения он как будто и не испытал, помнил лишь, что женщина в объятиях почему-то кажется маленькой, и от этого еще больше страшно и стыдно.

Так думал взводный и в то же время с изумлением ощущал, как давно копившийся в теле навязчивый, всегдашний груз сваливается с него, тело как бы высветляется и торжествует, познав плотскую радость.

«Скотина! Животное!» — ругал себя лейтенант, но ругань вовсе отдельно существовала от него. В уме — стыд, смятение, но в тело льется благостное, сонное успокоение.

— Вот и помогла я фронту."

Мне очень трудно было оценить этот рассказ. По многим причинам. В том числе и по моему теперешнему мышлению, которое, впрочем не изменилось, со времён юности: «Что бы не случилось, ничто не стоит твоей (моей) жизни. Всё можно поправить, исправить, преодолеть. Всё, кроме смерти.»
А тут такое…

Эх ты, Людочка-дурочка, что же ты так опустила руки, даже не пытаясь бороться? Что же не поверила в то, что ты кому-то нужна? Ох уж эти скверные привычки проживать горе в себе. Не уметь поговорить, не захотеть открыться. Ох уж эти пережитки прошлого, что женщина рождена терпеть: «На роду бабьем даже как бы записано — терпи… через ту беду не беду, скорее неизбежность, все бабы поздно или рано должны пройти. И каждая баба проходит ее одна и сама же с бедой совладать обязана, потому как от первого ветру береза клонится, да не ломается.»

Выросла одинокая, как былинка. Скромная тихоня-троечница, после школы даже маме оказалась не нужна. Поехала в город устраивать жизнь. Да вот только город не любит таких, как ты. Чистых и простых, открытых для жизни, не для грязи.

Полная, абсолютная безысходность, можно сказать чернота. Жаль бедную, потерявшую смысл жизни Людочку, жаль её мать, которая смирилась с утратой ещё при жизни дочери. Жаль отчима, который так и не смог полюбить свою падчерицу, но не смог бы спокойно жить, не отомстив подонкам. Жаль Гавриловну, которая потеряла не просто квартирантку и прислугу, но почти дочь.
Как-то жаль вообще то время, тех людей, которые существовали в таких вот Вэпэвэрзэ, где рождались стрекачи и мыло, которых ждала одна судьба - тюрьма и бродяжничество. Где вырождались целые деревни, и кладбища сносили, перепахивали под поля, чтобы они не мозолили глаза живым.
Сколько их, таких людочек, приехавших с деревни, сгинуло в аду провинции, потому что их простенькие души никому не были нужны… «Да кому она нужна, та простенькая, в простенькой, в обыкновенной плоти ютившаяся душа?»

Осадок остался от книги тяжёлый и странный. И хотя сейчас тоже жить нелегко, невольно радуешься, что живёшь всё же в новом мире, где ты женщина, а не мясо, или инкубатор.

Вот, еще один рассказ (маленькая повесть?)....
Я давно его пыталась найти, но вылетело из головы, что за произведение произвело на меня сильнейшее впечатление когда-то, в самом начале 90-х... Помню, что читала повесть у родителей в "Роман-газете", а вот чье именно - не помнила.
Оказался Астафьев.
Сегодня и перечитала - https://lib.rus.ec/b/132476/read.

История девушки, приехавшей из деревни в большой город, изложенная в стиле трагического реализма.
История, заставляющая морщиться и ежиться. И проглатывать комок в горле.
И понимать: как же повезло тебе, сидящей в тепле и уюте среди любимых и любящих людей, и ты можешь делать вид, что не существует другой жизни - грязной, липкой, пошлой, грубой, одинокой...

«Боже милостивый, Боже милосердный… Ну не достойна же… — и перескочила на тех, кто ближе: — Гавриловна! Мама! Отчим! Как тебя и зовут-то, не спросила. Люди добрые, простите! И ты Господи, прости меня, хоть я и недостойна, я даже не знаю, есть ли Ты?.. Если есть, прости, все равно я значок комсомольский потеряла, никто и не спрашивал про значок. Никто и ни про что не спрашивал — никому до меня нет дела…»"

Написанная в самом конце советского периода существования — т. е. в те самые времена, которые принято именовать застоем и которые сменились резким и решительным поворотом к трезвости всего населения, а также плюрализму мнений, демократизации и гласности, ну и ко всему прочему, что поставило точку вообще в существовании СССР — книга наполнена мучительными раздумьями и размышлениями автора и его героя отставного милиционера, инспектора угро Сошнина о самой сути жизни, об осмысленности её и о причудах судьбы, о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной, о браке и любви, но более всего о том пагубном пороке, который именуется пьянством. И о той загадочной и труднообъяснимой русской душе, велениями которой русские люди всегда истово жалели убивцев и насильников, арестантов всех мастей и прочих сидельцев и «страдальцев». И поскольку сам Сошнин находился в самой гуще народной жизни и в силу служебного долга и положения имел дело как раз с этими самыми маргиналами, а заодно и с проявлениями этой зачастую неадекватной русской жалости, то в течение всей книги он вспоминает разные эпизоды, связанные с этими моментами.

Дальше...

В результате мы имеем дело не только с ярко прописанными эпизодами криминально-детективного содержания, но ещё и глубокое социально-психологическое и немного философское рассуждение — так сказать, смешение художественной остросюжетной литературы и публицистики на острые злободневные темы. Поскольку литературного мастерства Виктору Астафьеву не занимать (сам кому угодно мастер-классы даст), то книга читается (в моём случае — слушается) очень легко и с интересом, с эмоциональной реакцией на содержание, с ощущением сопричастности и к судьбам отдельных персонажей повести, и к нашей всеобщей единой русской судьбе.

И к великому сожалению всё то, о чём горестно размышлял и писал Виктор Астафьев, никуда не делось, не истрепалось и не ушло в забвение за прошедшую треть столетия — пьём и безобразим, куражимся и насильничаем, пинаем слабого, да ещё и в соцсети свои «геройства» теперь горделиво выкладываем...

Военная проза писателя с фронтовым прошлым Виктора Астафьева имеет свою собственную отличительную от творчества многих других писателей-фронтовиков особинку. И прежде всего, это стремление показать войну и человека на войне и около войны без всяких рисовок и прикрас, так, как есть, и как всё это дело видит и помнит сам автор. Никакой героизации, а наоборот, обыденность и жуткая повседневность всего и вся на войне. И именно поэтому героям астафьевских книг веришь.

Дальше...

В этой военной повести самой войны — большой, грохочущей и геройски-трагической — почти что нет. Хотя вся она, эта повесть, и состоит из войны, и написана о войне. Только с небольшим уточнением — о людях на войне и около войны. И всё здесь у Астафьева обыденно и прозаически. Идёт подразделение, заходит в недавно освобождённый от фашистов населённый пункт и становится на ночлег. Солдатики распределяются на постой, ночуют, и потом уходят-уезжают маршем дальше, на фронт.

И главным здесь было просто показать читателям двух простых маленьких людей — молодого лейтенантика и нестарую хозяйку дома, где расположилось на ночлег подразделение нашего героя. И то мимолётное, совсем внезапно вспыхнувшее между ними чувство и отношение. И всё, что стало потом. А потом… потом собственно говоря, была война, на которой, по выражению киногероя Леонида Быкова «Делают пиф-паф». И всё так и осталось, в бывшем, в мимолётном, в случайном, но навсегда оставшемся в сердце.

Не случайно я вспомнил здесь фильм «Аты-баты, шли солдаты...» — в этом фильме как раз тоже есть попытка показать читателю войну и людей именно вот в таком обыденно-героическом ракурсе. Где весь героизм как раз и состоит вот в этой обыденности войны и своего участия в ней. Но в фильме всё-таки сделан упор на геройские дела взвода, а в книге Астафьев всю героику будней войны оставляет вообще за кадром, предоставляя читателю возможность до всего додуматься и дочувствоваться...

Эта повесть по своей сути и по содержанию не является художественным произведением. Перед нами книга воспоминаний о советском литературном критике Александре Николаевиче Макарове, с которым Астафьев сошёлся во взглядах и вкусах, да и чисто по-человечески и по-мужски. Эта дружба длилась что-то около двух десятков лет, и после смерти Макарова Астафьев в память о друге (и не без настойчивой просьбы жены Макарова) пишет вот эту книгу воспоминаний. Воспоминаний и размышлений.

Дальше...

Поскольку литературным талантом Астафьев не обижен, то читать вот эту нехудожку чрезвычайно интересно. Прежде всего из-за литературного языка автора. Однако не меньший интерес представляют характеристики каких-то известных людей, моментов эпохи, конкретных книг, детали жизни и прочие вроде бы сугубо личные и потому может быть даже и пристрастные суждения и свидетельства Астафьева. Однако как раз из суммы вот таких субъективных мнений наблюдательных и точных в формулировках людей и создаётся картина бытия, максимально полная и приближенная к объективной реальности.

Книга (в моём случае — аудиокнига) дополнена несколькими рассказами Астафьева, в основном автобиографического свойства, однако полностью художественными и потому вдвойне интересными и волнительными — попробуй обойтись без волнения, когда ты вместе с 13-летним пацаном заблудишься северной глухой тайге да проведёшь там несколько августовских дней и ночей почти без припасов. Ну и другие жизненные эпизоды сибирского паренька Витьки…

В общем, это совсем другое, невоенное лицо Астафьева. И не знаешь, которое лучше — вот такой разносторонний талантливый русский писатель Виктор Петрович Астафьев.