Тихий уголок
В советское время писателей в погонах было многовато. Еще одно доказательство того, что если мы являлись, если и не самой читающей страной, то, по крайней мере, литературной. Была лейтенантская проза, была полковничья, милицейская. Более редкий вид – проза профессиональных разведчиков. Ирина Гуро (Раиса Соболь) из этого ряда, который не состоял из одной Воскресенской.
Писал ведь и сам Судоплатов под псевдонимом Анатолий Андреев (с ним Гуро была знакома и сделала совместную книжку).
На что похожа проза, вышедшая из-под пера капитана-разведчика?
Как ни странно, на нормальную литературу. Во всяком случае, с «Арбатской излучиной» (1979) все обстоит именно так.
Не книга на все времена. И слава Богу. В советское время их не особо делали, больше интересовались средней температурой. Как результат, нарастающее по мере знакомства с разными авторами, ощущение, что к 70-80-м годам у нас была вполне приличная беллетристика, тиражи по 100-200 тысяч были вполне заслуженными.
Более того, у нас сложился некий формат «советского романа», удобный для автора, понятный читателю. Удобство заключалось в выработке определенного шаблона, который имея концептуальное или там композиционное, формальное единство, далее позволял пишущему развивать свою собственную тему, демонстрировать оригинальный набор идей, тем, проблем (хотя в плане проблем тоже царил некий негласный консенсус – семья, отцы и дети, экология, вопросы этики), свой стиль, наконец. Целый ряд книг, не имея четкого внятного сюжетного стержня, был построен по принципу переплетения историй нескольких персонажей. Лоскутное одеяло. Ты читаешь, как люди живут и из этого, вроде бы разрозненного материала, непонятным образом возникает смысловое единство, некая говорящая в целом картина.
«Арбатская излучина» вполне всему этому соответствует. Сложена из того и иного. Партизанская любовь Ивана Дробитько (без пяти минут вариация «Пастуха и пастушки», но не такая пасторальная и минорная, хотя иной скажет и иначе). «Тихий уголок» и «белое» прошлое - альтернативный толстовский Рощин, Евгений Лавровский. История Светы, которая решила, что «у нее должно быть все, и человек, который сможет ей это дать». Чурина – организатора, «менеджера», выкованного в Красной Армии. Будни Зеленстроя. Мелодрама и без пяти минут штирлицеана, пусть и без Штирлица. Атмосфера «Волшебной горы» и московских бульваров. Бегство и возвращение. Размышления и нотка советской пропаганды.
Что нравится во всем этом? В первую очередь ощущение зрелости. Перед тобой книга человека, много повидавшего, прочувствовавшего и обдумавшего. Знание жизни, людей, характеров, свое отношение, умело выраженное не через публицистические восклицания, а через весь строй теста, его логику. Это редко встречающееся ныне умение, равно как и смелость говорить, что думаешь, которой катастрофически не хватает сегодня.
Еще одна редкость, не слишком частый случай в советском городском романе, «Арбатская излучина» сильна в изобразительном плане. Самое лучшее в книге – развернутые, порой медитативные описания, одинаково удачные и завораживающие неважно идет ли речь об Арбате 70-х, Швейцарии или последних днях загнивающего Рейха.
Вечерний Арбат струился перед ним одновременно стремительный и вальяжный, одновременно светлый и темный, потому что фонари бросали круглые пятна света, в которых люди скользили, как на катке. Одни скрывались, попадая в полосу мрака, а другие выступали на свет, и от этого казалось, что те же самые фигуры кружатся в излучении матовых тюльпанов, высоко взнесенных железными мачтами… И будто для него, только для него распростерся, играл и сверкал, трепетал и топал Арбат. Топал копытами давно отомчавшихся троек, хотя это были всего-навсего шаги по асфальту. И сверкал лакированными крыльями пролеток, хотя то были блестящие бока автомашин. Арбат тек в облаке невнятного говора, восклицаний, обрывков песни, в смутном, но невыразимо приятном звучании русской речи. Он улавливал в ее полифонии и мягкость материнских слов, и звон колокольцев — песню дальней дороги, и смех ребенка, и протяжность заупокойной службы, — все оттенки и переливы человеческой жизни витали над тугой излучиной Арбата, накрепко стянутой в веках невидимой тетивой.
Запах Берлина был запахом кожзаменителя: сапог, снаряжения, ранцев и еще многого. Это был казенный запах, запах войска, запах войны. Войны затянувшейся, ставшей обыденностью. Но при всем этом не безнадежность, не отчаяние владели умами, а надежды. Надежды на новое оружие, на новый стратегический поворот. «Гений фюрера не допустит катастрофы» — такова была трогательная формула данного этапа… Так что же нового в городском пейзаже он находит? Кроме серой краски. Впрочем, Берлин всегда был серым городом. Но вот камуфляж. Как странно вблизи выглядят намалеванные на асфальте площадей крыши зданий и макеты домов на воде канала… И маскировочные сетки над зенитными установками. И заваленные мешками с песком витрины. И резкие, категорические призывы плакатов. Их крупные готические буквы под знаком свастики определяют поведение каждого и в каждом случае… Город как бы выстужен насквозь ледяными ветрами, дующими с моря. Нет жизни на бульварах, где среди зеленых туй — орудия противовоздушных батарей. И нет пестрых рекламных щитов и зазывных витрин. Нет праздной толпы на улицах, нет «просто гуляющих»… Подчиняясь общему колориту, серо, однообразно одеты люди, так что они почти не выделяются среди серо-зеленых мундиров отпускников или, чаще, раненых, потому что отпуска фронтовикам отменены. И все же город жив. По утрам он опутан очередями, змеящимися около булочных и овощных тележек, оглушен радиорепродукторами, беспрерывно выбрасывающими вести с фронта вперемежку с отрывками из «Ифигении» и «Тангейзера». Величественное звучание их не всегда согласовывается с хроникой боевых действий, но не легкой же музыкой в духе развращенных французов иллюстрировать значительность происходящего! Эта значительность придается абсолютно всем перемещениям войск, характер событийности сообщается каждому факту, попадающему в поле зрения военного комментатора. Значительность создается тем, что факт обволакивается звучными словами и общая высокая цель бросает на него свой свет, если это даже всего-навсего овладение каким-то маловажным населенным пунктом.
«Арбатская излучина» - роман лирический. Но лирика здесь не только отражение чувств, настроя, мироощущения, она – принципиальная позиция, о чем позже.
Слабое место в книге – диалоги, в определенных моментах в чем-то плакатные и казенные. Так говорят в пьесах, но вряд ли в жизни. И от того жальче смыслов, сокрытых подчас за дерматиновыми словами.
Отсутствие единого скрепляющего чисто сюжетного начала затрудняет общее восприятие книги.
Что ж, рассказ о судьбах героев – это хорошо, но должно же быть что-то еще. Разношерстность, раскиданность содержания создает большие трудности. Вопросы брака, личного счастья, семьи, отцов и детей и все это на фоне событий XX века, революции и войны.
За типовыми беллетристическими элементами мелькает нечто иное.
Гуро написала роман о русском пути и русских людях, русском характере. Это не исследование его судьбы в XX веке, потому что ничто так не чуждо данной книге, как строго научный, или тем более философский подход. Эта книга не размышление. Ее задача не осмысление, а расстановка акцентов. Мы имеем дело с авторским посланием, с выводами, а не живым поиском в тексте. Текст, и в том числе в этом смысл описаний, - иллюстрация. Сталкивая два классических пути развития не столько России, сколько русского характера, Гуро по-своему объясняет, то, что нам стало очевидно в последние годы: почему советское можно рассматривать как продолжение русского (а эмигрантское, белое - нет), и при каких условиях это действительно так и есть.
Иван Дробитько и Евгений Лавровский неслучайно сделаны главными героями романа. Они – люди разных поколений, но оба – русские. Оба имеют героев-антиподов. Вадим и Юрий Чурин кажутся в больше степени выразителями национального («русский офицер», «настоящий фронтовик»), более колоритными, яркими, нахрапистыми. Но, кажется, именно эти качества отметаются Гуро. Определенность, прагматизм, ясность целей, отчетливость собственных интересов, перетекающие, во что-то потребительское совсем не вписываются в русский национальный характер. Один бросил женщину и Родину, другой только женщину, а, значит, способен, готов и ко второму.
Связка этих двух поступков кажется заезженной и избитой. Но эффективность ходов измеряется в тексте не их уникальностью, а тем насколько удается автору в простых словах передать связь этих поступков.
Мягкость, задумчивость, лиричность, естественная тяга к природе. Спокойствие, уверенность, надежность, открытость току времени и переменам, нетерпимость к злу и отзывчивость, крепость внутреннего ядра и достоинства, позволяющие быть открытыми миру – все это, если оттолкнуться от главных героев книги, подлинно русские черты.
Все это так не похоже на бравурную песнь записных патриотов, делающих на Родине карьеру, или просто заполняющих патриотизмом вакуум острых ощущений. Таким образом, квасной патриотизм луженых глоток, имеющий обязательную внутреннюю гнильцу, противопоставляется тихому и незаметному деланию, службе, способности просто жить.
Основным критерием национального по Гуро является природность, естественность не только телесная, но и тактильная, психологическая. Чувство неприятия, ощущение что так нельзя и это не твое, тебе не присущее хранит от фатальных ошибок. Без тихого чувства нет ни любви к женщине, ни к родине.
Разрыв с той старой Россией был неизбежен. Слишком мало было в ней русского.
Гуро, что не вполне понятно смотрится из сегодняшнего дня, невольно воспевает межпоколенческий разрыв, именно в нем видит залог развития. Преемственность, увы, существует только в дурном. А дурное оказывается выхолощенным и пустым, обреченным вращаться в кругу неизменных приевшихся форм и пышной риторики, той самой значительности обволакивающих слов, которая так естественна для национального, выродившегося в нацистское.
Тема бульварного Зеленстроя в книге не просто попытка разнообразить палитру производственного романа. Элементы последнего в романе есть и Гуро отлично понимает не только формальную, но и содержательную сторону этой эстетики. Формальная отображена ею спустя рукава - о работе озеленителей и садоводов мы узнаем по существу не так много. А вот содержательно она на высоте. Изображенный в книге Зеленстрой не только подстригает кусты, он создает ландшафт человеческой жизни, он пусть и не в глобальных масштабах, преображает природу.
Этот уход за бульварами, парками и скверами имеет и символический смысл, он вписывается в высокую тематику разговора о России. Бульвар – воплощение идеологии России как мирного, тихого уголка, спокойного благоустроенного парка, сада, окружающего большие стройки, в котором вызревает наступающее новое. Гуро убеждена на бульварах а не площадях, в непрестанно совершенствуемом городском пейзаже, этой новой рукотворной природе встречается прошлое, настоящее и будущее.
19 понравилось
