Вечный зов

Жить было бы невозможно, если бы сердце не обладало способностью радоваться искрящемуся под солнцем снегу и обмытой летним дождём листве, песне соловья на восходе и шелесту поспевающих хлебов, высокому синему небу и человеческим голосам под ним; если бы оно не обладало способностью очищаться со временем от страданий и тоски, не обладало вечной способностью волноваться и вечной потребностью любить…

...строя самое высоконравственное общество,  мы допускаем самые безнравственные вещи.

— И ты, Вера, никогда никого не сможешь полюбить. Ни меня, ни Алейникова, никого… Потому что тебе нечем любить.
— Как — нечем? Почему — нечем?!
— А вот почему — я не знаю. Не объяснить мне этого…

Одни любят вспоминать свое прошлое, другие не любят, но оно живет в каждом до последних дней его и, так или иначе, определяет слова и поступки людей, их любовь и ненависть и в конечном счете смерть или бессмертие…

Кто духом слаб, тот выше задирает нос - он носом тянется туда, куда душою не дорос...

А ведь сам перед собой каждый должен быть честен.

Каждый бой для нас - это бой-прорыв, топтаться на месте, а тем более отступать мы не имеем права.

...чтобы узнать побольше, надо пожить подольше.

Сам понюхай жизни, чтоб понять ее

Живёшь подольше - узнаешь побольше

В глубину чужой жизни сколь ни гляди, всю её не увидишь, всего не поймёшь.

...в животе холодно заныло от страха. Сознанием она понимала, догадывалась: это конец!

Звон этих слов был неприятен, было такое чувство, точно ее колотили по лбу чем-то тяжелым и холодным.

Ты молода, и я чувствую себя, когда бываю с тобой, тоже молодым. Будто мне лет двадцать, двадцать пять и будто не было тех многих лет и многих дел, которые… о которых… В общем, я чувствую себя легко и свободно, как тогда, в те, молодые, годы… А впереди жизнь — легкая и чистая, не такая, какую я прожил. Совсем-совсем другая…

...тянуть особенно нельзя — они, старики, влюбчивы, да остывчивы.

Думая так, Вера и сама понимала, что мысли ее мерзкие и гадкие, и от этого чувствовала не то смущение, не то легкое раздражение. «А-а…» — мысленно отмахивалась она, хмуря брови. Но от чего хочет избавиться — от этих мыслей или от раздражения, вызванного ими, — тоже отчетливо понять не могла.

...На всю жизнь врагами сделаемся. Ты ведь меня не знаешь еще, мама…
— Это правда, я тебя не знала еще, — сказала Анфиса и вышла.

— А ты любила… отца, когда выходила-то?
— Маленько, может, и любила. Но я еще не знала, что Федора так люблю. Или, может, думала, что оно пройдет, покровоточит сердце да зарубцуется, пеплом покроется. А оно заполыхало еще жарче.

— Разве это объяснишь? Все перепуталось, переплелось, сбилось в тугой комок — теперь ни расплести, ни размотать, ни расчесать. Да и не к чему это делать.

Семен хотел ей крикнуть, что она все врет, что отношения у нее с Алейниковым вовсе не такие, как она тут расписывает, хотел рассказать, как он недавно сидел у забора и слышал ее разговор с Алейниковым. Но, увидев ее удивленные глаза и брови, ее обиженные губы, вдруг решил, что ничего этого ей говорить не стоит, что это вызовет снова длинное и запутанное объяснение.