Белый лоцман

Убедившись, что опасность миновала, Оскаленный снова вспомнил о своем белокожем враге, который во время их бегства успел пробраться в стадо. Челюсти его свирепо защелкали. Опять он здесь? Когда же, наконец, он перестанет вертеться у него под носом, раздражать его, напоминать о том страшном времени унижений?

Атака была молниеносной. Прежде чем Белый успел понять угрожавшую ему опасность, его окружили разъяренные самцы. Пытаясь спастись, он отпрыгнул назад, но путь к бегству был отрезан.

Оскаленный решил покончить с ним раз и навсегда. Он добрался до его нижней челюсти, вцепился в нее и замотал головой, чтобы сломать ее, оторвать.

Но Белый был ловок. Почувствовав, какая над ним нависла опасность, он быстро перевернулся на бок, что-то крикнул, но челюсть его уже была спасена. Ей не хватало лишь трех сломанных зубов.

Нападающий снова налетел на него. И снова попытался захватить его челюсть. Он должен был сломать ее! Остальные самцы не отставали от вожака — ударяли своего врага лбами, кусали его за плавники, хвост.

Белый почувствовал, что слабеет. Не было времени даже передохнуть. Он, как видно, проигрывал сражение.

Но прежде чем признать себя побежденным, он собрал все силы и, перевернувшись на спину, неожиданно вцепился в нижнюю челюсть противника. Они бешено завертелись в воде, заскрипели зубами — каждый стремился быть сверху, чтобы можно было дышать и не выпускать врага на поверхность, не давать ему вздохнуть.

Жестокая, подлая борьба!

Ещё  два дня тащился Белый за своим стадом, смущенный, с чувством раздвоенности. Иногда, после стычек с остервенелыми самцами, он вспоминал скалистый остров и оставленного друга, с которым было так хорошо и спокойно. Тогда какой-то неясный порыв тянул его плыть назад — туда, сквозь туман, к острову, к другу. Но лишь на мгновение…

Потому что другой инстинкт, который был сильнее всего, снова звал его к беснующемуся стаду, к себе подобным. Он как бы забывал о недавней схватке и приближался к дельфинам.

И опять Оскаленный набрасывался на него. Боли в животе, причиняемые ненасытными глистами, истощили его и озлобили пуще прежнего.

Затем поднялся наверх и вынес утопающего на воздух. Человек начал оживать, взмахнул скованно руками, но снова потонул. И опять дельфин извлек его на поверхность.

Машинально, все еще не придя в себя после падения, человек вцепился руками и ногами в массивное тело своего спасителя, который ударил хвостом и понесся к острову.

Чудовище, увлеченное уничтожением остатков лодки и несколько утолившее голод крупной рыбой, осталось позади, скрытое мглой, а двое — дельфин и его странный наездник — стремительно неслись сквозь свинцовые волны к спасительному острову.

Но, наконец, ей удалось. Живучесть ее была удивительная, невероятная. Недаром прожила она столько лет с этим ржавым гарпуном в спине, не случайно стала вожаком стада…

Это произошло давно, очень давно, — тогда она плавала еще вместе со своей матерью. Они напали на стадо синих китов, на которых охотились и приплывшие в нескольких лодках китобойцы. Киты обратились в бегство, но спасались они, разумеется, не от людей — ведь они даже не знали, что это враги, — а от касаток. Тогда один гарпунщик решил излить свою злость на виновников неудачи. И когда мимо лодки проплыла черная спина, он метнул в нее гарпун. Метнул его в последний раз. Потому что мать раненой касатки молнией налетела на лодку и разнесла ее в щепки. Никому не удалось спастись — ни гарпунщику, ни шестерым гребцам, чтобы потом рассказать людям с корабля о случившемся. Но гарпун так и остался в спине касатки на память о том случае. Отметина, говорящая о выносливости.

Касатка с гарпуном лежала на рифе, полузадохшаяся, лишенная сил. Кожа ее высохла и растрескалась, в голове шумела кровь, перед глазами ходили алые круги. Девятиметровое туловище ее с белым брюхом и черной спиной, как бы расплывшееся, изодранное в кровь острыми шипами кораллов, лежало на боку.

Но жизнь упорно не покидала ее измученное тело. Агония была тяжелая, мучительная, слишком жестокая даже и для такого безжалостного хищника. И все-таки это была жизнь — тонкая нить еще связывала ее с кипением, с возбуждающим и опьяняющим движением, с борьбой!

И она дождалась!

Прилив окатил ее, подтолкнул к скалам. Сначала касатка не поняла, что произошло. Просто ей стало легко-легко и прохладно. Удушье исчезло, красный туман перед глазами рассеялся. Затем она начала чувствовать. Волны ударяли ее о берег, раня потрескавшуюся кожу. Собрав последние силы, она попыталась выбраться из прибоя, но набегающие волны то и дело возвращали ее назад, к каменным громадам.

Дождаться, пока акула подплывет к нему? Нет, каждая выигранная минутка жизни могла означать жизнь вообще. Он оказался проворнее  и снова оседлал ее. Та бешено заметалась, но человек не отпускал. С каким-то безнадежным упорством стиснув коленями шершавые бока акулы, он добрался до ее глаз и впился в них ногтями.

Обезумев от ярости, она подскочила над водой, перевернулась в воздухе на спину и рухнула вниз. Человек с трудом сумел удержаться. На мгновение пальцы его скользнули назад. Но он не отчаялся. И снова впился ногтями в зеленые глаза.

Если бы ему удалось ослепить ее!

Пальцы его тонули в ее глазных яблоках, скребли по ним, как звериные когти.

Два зверя в смертельной схватке!

Черепахи! Почему бы ему не поиграть с ними? Дельфин устремился им навстречу, выбрал самую большую и подбросил ее лбом кверху. Но что это за странные черепахи? Они не убегают, как другие, а сами набрасываются на него сверху, клюют его, рвут своими острыми клювами его кожу!.

Да ведь они же совсем не похожи на тех неповоротливых и безобидных черепах, с которыми развлекались когда-то его сверстники. Как он не заметил, что они и выглядят иначе — более сплюснутые, с рубчатыми панцирями.

Белый обратился в бегство. Черепахи тут же бросились следом за ним, но вскоре отстали. Разве могли они тягаться с ним в скорости? А он усвоил еще одну истину в борьбе за жизнь: рубчатые черепахи опасны, и потому их следует избегать!