Жизнь для книги

В журналах работали те же авторы, те же художники, но журналы не шли, а книга шла. Единственное объяснение, которое я мог дать этой загадке, состояло в том, что самая периодичность журнала не соответствовала детскому возрасту. Психология ребенка требует, чтобы сказка, повесть или рассказ, однажды начатые, были сейчас же доведены до конца. Но прочитать начало повести в январе, середину в феврале, а конец в марте — это непосильно ни для детской памяти, ни для детского воображения. Это не нравится, не увлекает и, разрывая внимание, погашает интерес.

До изобретения книгопечатания русский народ был един в своих художественно-литературных вкусах. сказка, песня, былина, жития святых и рукописная повесть были одинаково доступны и одинаково интересны и для бояр, и для царя, и для крестьянина.
Но со временем дело изменилось: стало как бы два народа — образованный и необразованный, они с трудом понимали друг друга и далеко расходились в своих художественных вкусах и художественном творчестве. Это историческое несчастье наше всего ярче было заметно в тех схоластических спорах. которые велись в свое время по вопросу о том, что читать народу.

В русской литературе нельзя, кажется, указать ни одного произведения, которое прожило бы 300 лет и не растеряло бы своих читателей.
Жизнь книг почти так же коротка, как и жизнь человека: 50, 75, очень редко 100 лет — и затем наступает забвение и смерть.
В этом смысле можно сказать, что старинные библиотеки, переходящие от поколения к поколению, похожи скорее на кладбище человеческой мысли, чем на обычные книгохранилища.
Лежат на полках покойники в деревянных и кожаных переплетах, как в гробах, и целые десятилетия проходят, пока какой-нибудь ученый смахнет пыль с того или другого томика и заглянет в него, чтобы навести справку.

Заглавие определяло участь романа или повести. Хлесткое, сногсшибательное заглавие требовалось прежде всего. Что же касается содержания, то в моде были только три типа повестей: очень страшное, или очень жалостливое, или смешное. Эта привычка покупать "товар" не читая и не читая же сдавать его в печать иногда оканчивалась неприятностями. С пьяных глаз или просто из озорства авторы всучивали покупателям такие непристойности, что издатель хватался потом за голову и приказывал уничтожить все напечатанное.

Особняком от литературы, никому не ведомые, всеми презираемые, делали свою писательскую "карьеру" авторы Никольского рынка.
Кто они, откуда, и как пришла им в голову мысль взяться за перо и творческую работу?
Недоучившиеся семинаристы, убоявшиеся бездны книжной премудрости, и всякого рода изгнанники учебных заведений, запьянцовские чиновники, нетрезвые иереи и вообще неудачники всех видов, потерявшие профессию, утратившие репутацию и похоронившие надежду.
Миша Евстигнеев, Коля Миленький, Суворов, Кузнецов — кто теперь знает и кто помнит эти имена?
А между тем это была в своем роде "плеяда", создавшая первоначальный тип "народного" романа с головокружительными приключениями и с невероятными ужасами.

Из павильона гости последовали в печатный отдел, где у меня работала первая изготовленная в России печатная машина (до этого в России своих печатных машин совсем не было). Машина печатала портреты царской семьи и князя Черногорского. Тут же в присутствии гостей было отпечатано несколько десятков экземпляров. Мои лубки были признаны образцовыми, но, как крестьянину, мне присудили только бронзовую медаль. может быть, не все это знают, но в России был такой закон: люди податного сословия, крестьяне не могли получать золотых медалей...
Я помню, что тогда меня это очень обидело...

Как печатался в старину лубочный товар?
Всегда в одну краску (черную) и всегда на очень плохой, серой бумаге.
В таком виде картины поступали в раскраску от руки, чем в зимнее время занимались деревенские девушки и бабы. Конечно, эта раскраска производилась до невероятности грубо. Бабы красили заячьей лапкой "по ногам и по носам", и платили им за такую работу по четвертаку с тысячи. Короче сказать, по своему качеству это походило на обыкновенное детское раскрашивание картинок, когда нос у солдата мог быть голубой, а сапоги красные.

Народная страда шла параллельно с оголтелыми кутежами, и, пока на фронте лилась кровь, в столице рекою лилось шампанское.
Это было невыносимое зрелище, и сам собой вставал вопрос: а что же там, во дворце, на самой вершине власти, — понимают ли там, что делается и куда, в какой омут, ведет это страну?
Было невыносимо слушать все, что говорилось, и хотелось видеть, своими глазами видеть и знать, какая же тайна заключена там, вверху, за пределами досягаемости. Все эти мысли создали в душе моей неотступное желание лично увидеть царя и лично говорить с ним.
Было ли это любопытство, желание разгадать загадку или неосознанный каприз старого человека, захотевшего перед смертью увидеть того, чья воля посылала на смерть миллионы русских людей?