Как стать несчастным без посторонней помощи

«Американец, чтобы уклониться от докучливых обязанностей, сделает вид, будто у него заболела голова. Русский же добьется того, что она у него и вправду заболит». Ex oriente lux – вот все, что, снедаемые завистью, мы можем сказать по этому поводу – ведь согласитесь, что русское решение проблемы куда лучше и элегантнее американского. Конечно, в конце концов оба добьются своей цели, но американец будет при этом целиком отдавать себе отчет, что лжет. Русский же останется в полном ладу со своей совестью. Каким-то неведомым даже ему самому образом он умудрится найти веский уважительный предлог для отказа, за который не будет нести ровно никакой моральной ответственности.

«В чем состоит счастье – вот вопрос, который еще с незапамятных времен не перестает волновать умы, – пишет философ Роберт Шпеман в своем эссе о счастливой жизни. – Варрон, а вслед за ним и Августин насчитали ни более ни менее, как двести восемьдесят девять различных точек зрения на счастье. Всякое человеческое существо желает быть счастливым». И здесь Шпеман приводит мудрый еврейский анекдот о сыне, который сообщает отцу о своем желании жениться на девице по фамилии Кац. Отец возражает, ведь у девицы Кац нет никакого приданого. Сын настаивает, он может быть счастливым только с ней одной. «Быть счастливым? – изрекает отец. – А что ты от этого будешь иметь?»

В 1945 году, будучи военным корреспондентом, Оруэлл посетил расположенный на севере Германии лагерь для военнопленных. Его сопровождал молодой австрийский еврей, в чьи функции входил допрос заключенных. Когда они вошли в специальное отделение, где содержались высокопоставленные эсэсовские офицеры, сопровождающий со всей силы пнул своим тяжелым армейским ботинком и без того чудовищно опухшую ступню одного из военнопленных. Как выяснилось, этот германский офицер занимал генеральский пост в политическом управлении войск СС.

«Можно было почти наверняка утверждать, что в его непосредственном ведении находились концентрационные лагеря и по его личному приказу пытали и вешали людей. Короче говоря, он олицетворял все то, против чего мы воевали последние пять лет…

Было бы нелепо осуждать жителя Германии или Австрии за желание свести свои личные счеты с нацистами. Одному Богу известно, какие веские основания могли быть для этого у молодого австрийца, вполне возможно, что нацисты уничтожили всю его семью, да и что такое в конце концов жалкий пинок, доставшийся одному из заключенных, по сравнению с чудовищными преступлениями, совершенными гитлеровским режимом? Все дело в том, что эта сцена — так же как и многие другие, которые мне приходилось наблюдать тогда в Германии, — со всей очевидностью показала, что сама идея мести и наказания — не более чем ребяческие мечты. Собственно говоря, месть как таковая вообще не существует. Месть — это некая акция, о которой вы мечтаете, когда слабы и беспомощны, и мечтаете именно потому, что слабы и беспомощны: но едва исчезает ощущение бессилия, как вместе с ним испаряется сама жажда мести. Кто бы из нас не подпрыгнул от радости в 1940 году при одной мысли увидеть, как будут пинать и унижать эсэсовских офицеров? Однако, когда это действительно стало возможным, вся сцена мести превратилась в жалкое и отталкивающее зрелище».