Арена. Политический детектив. Выпуск II

— Письмо, написанное карандашом, подобно разговору вполголоса.

Настоящая женщина и перед мертвым возлюбленным должна заботиться о своей внешности. Чем сильнее горе, тем больше внимания туфлям, платью, прическе. В этом проявляется её истинная любовь, а не в слезах, не в заламывании рук.

Осмелюсь предположить, что вы оправдывали себя известным латинским изречением: «Благо всех — вот высшая справедливость». Избавляясь от соперника, вы, может быть, воображали, будто тем самым работаете на благо империи. Должен вас огорчить, граф. Это изречение истинно лишь в том случае, когда человек, преступным путем добивающийся общего блага, сам не входит в число тех, кому его поступок пойдет на пользу.

Вечером, на поминках, страшно было, что судьба есть, а утром еще страшнее сделалось оттого, что ее нет. Ведь если существует судьба – значит, кто-то думает о тебе, и ты уже не одинок на свете.
Увы, одинок!

— В том, что неестественность положения рождает чудовищ.
— Я думал, их рождает сон разума, — усмехнулся Сафонов.
— Ваш вариант — частный случай моего, — заметил Иван Дмитриевич, — ведь состояние сна для разума является неестественным.

Водочки в трактире выпил, и, верите ли, ни в одном глазу, весь хмель в обиде сгорает…

Тощий человечек с заросшим рыжеватой щетиной блеклым питерским лицом, он спал.

Если верно, что о достоинствах мужчины нужно судить по женщине, которая его любит, в данном случае — по Стрекаловой, то не настолько плох был покойный князь, чтобы устраивать этот дикий карнавал над его гробом.

— По фамилии судя, он — чех, — заметил Иван Дмитриевич.
— Не важно, слуги империи не имеют национальности.

— Подайте чернильницу!
Он был прикован к своим ежечасным докладам государю, как раб к веслу галеры. Взмах, еще взмах. В промежутках не оставалось времени сообразить, куда движется судно.