Тарзан. Книга 2

Он ненавидел хитрость и лицемерие цивилизованного общества. Ничего, кроме трусливого, малодушного стремления к покою, комфорту и сохранению своего имущества, не видел он в этом хваленом обществе. Своим светлым природным умом он проник в его сущность. Он упорно отрицал, что самое прекрасное в жизни – музыка и литература – могли развиваться на такой гнилой почве: напротив, он настаивал на том, что они возникли и сохранились помимо цивилизации и несмотря на цивилизацию.
– Укажите же мне того толстого, самодовольного труса, – говорил он, – который когда-нибудь создал прекрасный идеал. Все светлое и прекрасное человеческого ума и сердца родилось в бряцании оружия, в борьбе за жизнь, в лапах нужды и голода, перед лицом смерти и опасности.

Так вместе со сном впервые явился слабый проблеск понятия страха – чувства, которого Тарзан никогда не испытывал в состоянии бодрствования. Вероятно, он теперь испытывал то, через что прошли его ранние предки, и что они передали потомству сначала в виде суеверий, а позднее в виде религии; ибо они, как и Тарзан, видели по ночам такие вещи, которых не могли объяснить, как объясняли свои дневные восприятия. И строили для них фантастическое объяснение, заключавшее в себе причудливые образы; образы эти обладали странной и жуткой силой, и в конце концов, именно им и стали они приписывать необъяснимые явления природы, которые, повторяясь, вызывали в них страх, удивление или ужас.