Цитаты из книги Девяносто третий год. Эрнани

Какому бы вопросу ни было посвящено заседание Конвента, в глубине незримо подымалась тень, отбрасываемая эшафотом Людовика XVI.

Каждая зона творит людей себе на потребу, и таких, что живы солнцем, и таких, что живы громами.

31 мая, 11 жерминаля, 9 термидора – трагедии, завязка которых была в руках гигантов, а развязка в руках пигмеев.

В Конвенте: невиданная дотоле смесь самого возвышенного с самым уродливым. Когорта героев, стадо трусов. Благородные хищники на вершине и пресмыкающиеся в болоте. Там кишели, толкались, подстрекали друг друга, грозили друг другу, сражались и жили борцы, ставшие ныне лишь тенями.

Зал Конвента являл собой наиболее яркий образчик того стиля, который позже в среде художников стал именоваться «мессидорская архитектура».

Строгость и неистовство – в этом, пожалуй, вся революция.

Фуше, с душой демона и лицом трупа.

– В ганноверскую кампанию солдаты даже сложили поговорку: «Ришелье предполагает, а Лантенак располагает».

– Прежде чем стать служителем Марса, он был поклонником Венеры.

Разве слон смотрит, куда ступает?

В революции нет ничего опаснее слишком прямых линий.

93 год – год неслыханной напряженности, схожий с грозою своим гневом и своим величием.

Что может быть трагичнее, – Европа, обрушившаяся на Францию, и Франция, обрушившаяся на Париж? Драма поистине эпического размаха.

Логика не знает жалости.

Священник стал философом, а философ – могучим борцом. Еще при жизни Людовика XV Симурдэн уже был республиканцем.

Какая республика грезилась ему? Быть может, республика Платона, а быть может, республика Дракона.

Постоянное обуздание чувств таит в себе огромную опасность.

Душа, пройдя через ночь, хранит след не только мрака, но и след Млечного Пути.

После 93 года революция прошла через какое-то странное затмение; казалось, век забыл завершить то, что начал. Оргия вмешалась в его ход и вылезла на передний план, оттеснив апокалиптические ужасы, заслонив гигантскую панораму минувших лет, и, натерпевшись страха, хохотала напропалую; трагедия превратилась в пародию, и лик Медузы, еще видневшийся на горизонте, затянуло дымом карнавальных факелов.

Париж. Вся жизнь его – приливы и отливы; он гигантский маятник цивилизации, который касается то одного полюса, то другого, – и широта его размаха от Фермопил до Гоморры.

Повальное безумие не такая уж редкость.