Том словно на крыльях перемахнул через террасу и вбежал в мастерскую Дикки.
— Хочешь поехать в Париж в гробу?
— Что-о-о? — Дикки оторвал глаза от очередной акварели.

— У вас есть «Посол» Генри Джеймса? — спросил Том в библиотеке первого класса. Книги на полке не оказалось.
— К сожалению, нет, сэр, — сказал дежурный офицер.
Том был разочарован. Именно про эту книгу спрашивал мистер Гринлиф. Том счел своим долгом ее прочесть.
(81)

Корзина с длинной ручкой была покрыта желтым целлофаном, а под ним — яблоки, груши, виноград, две шоколадки и несколько маленьких бутылочек с ликером.
Том никогда в жизни не получал подарочных корзин. Он только видел их в витринах магазинов и смеялся над сумасшедшими ценами. И потому почувствовал, как на глаза навертываются слезы. Он закрыл лицо руками и заплакал.

Казалось, еще минута в полутемной прихожей — и он упадет в обморок, но мистер Гринлиф снова захихикал и спросил, читал ли он такую-то книгу Генри Джеймса.

(54).

Но главное, был сельдерей в соусе с майонезом. Любимое блюдо Тома. Во всяком случае, по его заявлению.
— Ричард тоже любит сельдерей, — сказала миссис Гринлиф. — И считает, что наш повар готовит его отменно. Жаль, вы не можете захватить немного для него.
— Отчего же, положу вместе с носками, — улыбнулся Том, на что мистер Гринлиф рассмеялся.

Він любив речі, не всі, а кілька обраних, з якими ніколи не розлучався. Вони не для того, щоб хизуватися, їх належало любити й цінувати. Речі нагадували йому, що він живий, наповнювали його життя змістом і задоволенням. Хіба цього мало? Він жив. Небагато людей уміють жити, навіть ті, хто купається в грошах.

– Вот это я люблю, – с чувством сказал Дикки, - сидеть за столиком и наблюдать за прохожими людьми. Это так расширяет кругозор.

Дикки и Мардж стали обсуждать реконструкцию одного из ресторанов на берегу. Хозяин расширял террасу, чтобы посетителям было где танцевать. Мардж и Дикки входили в мельчайшие подробности, обсасывали эту тему, как обыватели маленького городка, которым интересны даже самые незначительные перемены, происходящие по соседству.

Мардж пребывала в весёлом расположении духа, которон вызывало у Тома раздражение на протяжении долгого ужина из пяти блюд, и он предпринимал неимоверные усилия, чтобы поддерживать заданный ею тон, — точно беззащитная лягушка, которые дёргается от прикосновения электрода, — а когда она умолкала, ненадолго брал инициативу в свои руки и говорил что-то вроде: "Возможно, Дикки нашёл себя в живописи и, как Гоген, уединился на одном из островов в южных морях". Ему и самому было противно.

Неожиданно он почувствовал себя невиновным, что придало ему силы. Он освободился от вины, как от старого чемодана, с которого тщательно соскрёб бирку "Deponimento", наклеенную в камере хранения Палермо.

Он получал удовольствие оттого, что почти переиграл прежнего Тома Рипли в его сдержанных в отношениях с незнакомыми людьми, перещеголял его наклоном головы, задумчиво взглядом искоса, как бы подчёркивающим собственную неполноценность. Да разве кому-нибудь, ну хоть кому-нибудь, придёт в голову, что такой человек мог пойти на убийство?

Единственное, что он оставил у себя и что его изобличало, были кольца Дикки, которые он положил на дно неказистой коробочки из коричневой кожи, принадлежавшей Томасу Рипли. Том несколько лет всюду возил её с собой и хранил в ней занятную коллекцию запонок, заколок для воротничка, разрозненных пуговиц, пару перьев для ручек и катушку белых ниток с иголкой.

Ему страшно не хотелось снова становиться Томасом Рипли, не хотелось быть никем, вообще не хотелось возвращаться к своим привычкам и чувствовать, что на тебя смотрят свысока, что людям скучно в твоём обществе, если ты не разыгрываешь из себя клоуна. Ему не хотелось снова кого-то развлекать, зная, что на большее он не способен.

Он увидел себя в зеркале: уголки рта опущены, в глазах застыли беспокойство и страх. Всем своим видом он выражал тревогу и испуг, а поскольку выражение тревоги на его лице появилось помимо его воли, ему сделалось вдруг страшно вдвойне.

Но Том был одинок. В Париже было по-другому: там он был один, но не чувствовал себя одиноким. Тогда он надеялся, что приобретёт блестящий круг новых друзей, начнёт новую жизнь с новыми отношениями, уровнем жизни и привычками и всё будет гораздо лучше и чище всего того, что было в его предыдущей жизни. Теперь же он понимал, что такого не будет. Ему всегда придётся держаться подальше от людей.

Как чудесно смотрятся эти покрытые пылью веков арки на фасаде, и как приятно думать о том, что завтра он зайдёт внутрь, какое это будет удовольствие — вдыхать заплесневелый, сладковатый запах, настоявшийся на бесчисленном количестве свечей и ладана, воскуренного за последние столетия. Предвкушение! Ему пришло в голову, что предвкушение доставляет ему больше удовольствия, чем ощущение. Неужели так будет всегда?

Тома оскорбляла то, что на него так смотрят. Ему казалось это нечестным. Но он из кожи вон лез, чтобы вести себя так, как требовала ситуация. Ему представилось, будто он наблюдает за этой сценой со стороны. Он даже позу принял другую, более расслабленную, и облокотился о спинку кровати.