2666

...у Арчимбольди было своеобразное видение (впрочем, слово «видение» здесь прозвучит слишком высокопарно) литературы как трех отделов, сообщавшихся между собой весьма слабо; в первом помещались книги, которые он читал и перечитывал, и считал великолепными, а иногда чудовищными — например, произведения Дёблина, который оставался одним из любимых его авторов, или как полное собрание сочинений Кафки. Во втором отделе находились книги авторов-эпигонов и тех, кого он называл Ордой, — их он считал в основном врагами. В третьем отделении находились его собственные книги, написанные и задуманные, которые виделись ему игрой, а также прибыльным предприятием: игрой в той мере, в которой он испытывал удовольствие от их написания, удовольствие сродни тому, какое испытывает детектив, прежде чем раскрыть убийцу, и прибыльное предприятие в той мере, в которой публикация книг округляла, пусть и в весьма скромном размере, его зарплату швейцара в баре.

Ритм работы в любом случае был если не безумным, то совершенно точно жестким, и когда Арчимбольди зашел в издательство, то первым делом подумал, что господин Бубис, с таким-то количеством дел, его не примет. Однако тот заставил его прождать всего десять минут и пригласил в кабинет, который Арчимбольди никогда не забудет: книги и рукописи, за недостатком места на полках, громоздились кучами и башнями на полу, причем некоторые кренились под собственной тяжестью так, что превращались в арки, — там царил хаос, который отражал мир, богатый и изумительный, несмотря на войны и несправедливости, то была библиотека великолепных книг, которые Арчимбольди всей душой желал бы прочитать: первые издания великих авторов с автографами и посвящениями лично господину Бубису, книги по дегенеративному искусству, которые другие издательства уже стали выпускать в Германии, книги, опубликованные во Франции, и книги, опубликованные в Англии, издания в мягких обложках, появившиеся на свет в Нью-Йорке, Бостоне и Сан-Франциско, и это помимо американских журналов с легендарными названиями, которые для молодого и бедного писателя составляли натуральное сокровище и гляделись признаком безмерного богатства и превращали кабинет Бубиса в подобие пещеры Али-Бабы.

В Германии стали появляться писатели, заинтересовавшие господина Бубиса, по правде говоря, не настолько, точнее, не настолько сильно и даже близко не так, как его интересовали немецкоязычные писатели на первом этапе (к которым он оставался похвально лоялен), однако и некоторые из новых оказывались в своем роде неплохи, пусть среди них не видно было (а может, господин Бубис, как он сам признавался, не мог увидеть) нового Дёблина, нового Музиля, нового Кафки (хотя, если бы появился новый Кафка, говорил господин Бубис, посмеиваясь, но с глубокой печалью в глазах, меня продрала бы дрожь), нового Томаса Манна. Собственно, старые авторы и составляли, скажем так, основу каталога и неисчерпаемый ресурс издательства, однако также уже высовывались авторы новые, работники неисчерпаемой каменоломни немецкой литературы, не говоря уж о переводах с французского или английского, которые в те времена и после длительной нацистской книжной засухи обзавелись верными читателями, гарантировавшими успех предприятия или, по крайней мере, то, что издательство не уходило в минус.

Тем не менее он выбрал «Германию, безрадостную для обитания и для взора». Почему? Уж точно не потому, что это была его родина: господин Бубис, хоть и ощущал себя немцем, ненавидел самое слово «родина», одну из причин того, как он считал, что погибли более пятидесяти миллионов человек; а потому, что в Германии располагалось его издательство и он прекрасно представлял, как оно должно быть устроено, это немецкое издательство со штаб-квартирой в Гамбурге и сетью распространения в форме заказов книг, что включала в себя старые книжные магазины всей Германии, а некоторых из хозяев он знал лично, попивал с ними во время служебных поездок чаёк или кофеек, усевшись в уголке книжного магазина, постоянно жалуясь на плохие времена, постанывая о том, что публика презирает книги, а посредники и продавцы бумаги дерут три шкуры, печалясь о будущем страны, что не читает, — одним словом, прекрасно проводя время, покусывая печеньки или кусочки пирога, пока в конце концов господин Бубис не поднимался и не пожимал руку старому букинисту из, к примеру, Изерлона, а потом отправлялся, скажем, в Бохум, навестить старого бохумского букиниста, который хранил как реликвии — впрочем, продающиеся за определенную цену, этого не отнимешь, — книги с печатью Бубиса, изданные в 1930 или 1927 году, которые, согласно закону, закону джунглей, естественно, нужно было сжечь еще в 1935 году, но которые старый букинист предпочел спрятать, из чистой любви (что Бубис очень хорошо понимал — в отличие от большинства людей, включая автора книги) и благодарил за это движением души, что было вовне и дальше литературы, жестом, назовем это так, честных предпринимателей, предпринимателей, обладающих секретом, чья родословная восходила к самому зарождению Европы, движением, которое само было мифологией или открывало врата мифа, двумя столпами которого были букинист и издатель — они, а не писатель, он-то — лишь русло, по которому то изливалось, то не лилось и в котором вообще непонятно и тайновидно что творилось; нет, только букинист, издатель и длинная зигзагообразная дорога, написанная художником фламандской школы.

Вот почему вовсе не было странным, что господину Бубису быстро наскучила политика и он решил заново открыть издательство: печатать и продавать книги — это единственное, что в глубине души его интересовало.

Тем не менее по мере того, как я узнавала о других делах, по мере того, как слышала другие голоса, моя ярость росла и крепла, набирала, так сказать, массу, моя ярость стала коллективной, стала выражением чего-то коллективного, моя ярость, прорываясь, видела себя рукой мщения за тысячи других жертв. По правде говоря, я думаю, что сходила с ума. Эти голоса, что я слышала (только голоса, не силуэты и не лица), доносились до меня из пустыни. В пустыне я бродила с ножом в руке. В его лезвии отражалось мое лицо. Голова вся седая, облипшие и покрытые крошечными шрамами скулы. Каждый шрам — это чья-то маленькая история, которую я изо всех сил пыталась припомнить.