Цитаты из книги Дикое поле

Поразивший в свое время приднестровских депутатов гневными речами о русских оккупантах Михай Волонтир по-прежнему живет в Бельцах. Фильм “Цыган” продолжают показывать по российским телеканалам, и очаровательная улыбка Волонтира все так же чарует россиян. Совсем недавно актер очень серьезно заболел, ему нужна была срочная операция. Но, конечно же, не было денег. И вся Россия — не Молдавия и не Румыния, — вся Россия собирала деньги на операцию любимому актеру. И собрала. И операцию сделали в Петербурге.

Октябрьская революция в России снесла с лица земли ее стержень — аристократию. Маску аристократии подхватила и напялила на себя новая советская интеллигенция, плавно перешедшая в либеральную российскую. И вместо элиты общества образовалась псевдоэлита, не понимавшая, что быть аристократом — это, прежде всего, быть способным нести ответственность за общество и в критический момент приносить себя в жертву этому обществу. Но когда пришло время жертвовать, наша элита оказалась способной только предавать — страну и людей. И спрос с нее невелик — маска и есть маска.

Чего боялась Украина? Да того же, чего и Россия — прецедента. Бездумно, без учета исторических границ и национального состава территорий расчленив страну, Ельцин иКравчук образовали десятки взрывоопасных регионов, во многих из которых потом вспыхнули военные действия. На Украине войны не было, но опасность конфликтов была. Потому что в ее составе оказались приобретенные еще в сталинские времена куски Венгрии, Польши, Словакии, Румынии. В ее составе были русскоязычный Восток и спорный Крым. Наконец, в ее составе была бывшая Новороссия с Одессой во главе — плоть от плоти Приднестровья.

Поэтому Украина испугалась, а Одесса — нет. Одесса, не считаясь с потерями курортного сезона, расселяла приднестровских беженцев в санаториях и домах отдыха. Отдавала им под ночлег пансионаты, школы и клубы. Одесса их кормила, как могла, потому что большинство добиралось сюда без средств к существованию.

Я бы нарисовал бендерскую школу № 8, готовую к выпускному вечеру. Выпускники успели провести только торжественное собрание, на котором директор произнес напутственную речь. Он рассказывал им, как жить дальше. Он не знал, что многим жить дальше не придется. Не успели приступить к выдаче аттестатов, как в школу влетел первый снаряд. И вся картина изменилась. На столах — ошметки тел и белых платьев. На полу — аттестаты зрелости, на каждом из которых поперек позже будет нацарапано по-румынски: “недействителен”.

Захотелось выйти на площадь, стать перед бронированными мордами и закричать: зачем вы это делаете? Неужели вы не понимаете, что на этом маленьком клочке земли вы уже никогда не сможете жить так, как жили. Вы уже не сможете жить вместе. Вас будут ненавидеть до тех пор, пока из памяти людей не выветрится эта трагедия. А она долго еще не выветрится. Еще не одно поколение жителей Бендер будет смотреть на вас как на врагов. Даже если наступит мир. Потому что Бендеры за двое суток уже сполна разделили участь Лидице и Хатыни. Ради чего? Ради языка? Ради “единой и неделимой”?

“...Наш мир, Мартин, стал циничным до неприличия. Ну о каких правах человека вы там рассуждаете? О каком гуманизме? Поздно говорить о правах человека, когда человека уже убили. Его нет, понимаешь? Нет Homo sapiens. Есть Человек воюющий. А у войны другая этика, другая мораль, другие законы. Война живет инстинктами. А инстинкт повелевает стрелять первым, потому что хочется выжить. Надо выжить.

Борьба с отдельными видами вооружений, в частности с противопехотными минами, — смехотворна. Какая разница как убивать? Миной, стало быть, негуманно. А реактивным снарядом — пожалуйста. Реактивный снаряд, видимо, вполне соблюдает права разнесенного им в клочья человека.

Воевать милосердно в наше время нельзя. Война — это массовое переступление, перешагивание через запреты, в результате чего погибают все — победители и побежденные, живые и мертвые. Потому что выстрелить в другого человека — то же самое, что выстрелить себе в висок. Выстрелить в другого человека — неосознанное самоубийство. Даже если ты идешь в бой с надписью “Не убий” на броне, если совсем не желаешь убивать, если только стреляешь, обороняясь, — не уберечься. О тех, кто осознанно и хладнокровно выискивает жертву в прицеле снайперской винтовки, уж не говорю.

Ты спросишь, Мартин, — что делать? Я не знаю. По-толстовски уступить насилию, чтобы таким образом выйти из заколдованного круга насилия? Можно. Если речь идет только о тебе самом. А если за спиной у тебя твоя женщина? Если за спиной у тебя — твои дети? Их тоже безропотно отдать насилию? Но человек, даже Человек воюющий, на это не способен по самой природе. Бог потребовал от Авраама отдать ему в жертву первенца. Страшно, но понятно. Однако Бог не требовал отдавать своих первенцев сатане.

Но самое печальное, Мартин, что мир вроде бы не воюющий и мир воюющий живут по одним и тем же законам. Война — сконцентрированное выражение мира, его правил и его инстинктов. Война, Мартин, (надеюсь, ты не будешь чрезмерно шокирован), даже чище, потому что все человеческие пороки и достоинства в ней обнажены, неприкрыты. Мир невоюющий точно так же убивает, но только другими средствами. Мир невоюющий прикрывает свои убийства им самим выдуманной моралью и пропагандой. Мир невоюющий постоянно находится в состоянии войны, потому что им, как я уже тебе писал, правит беспринципная выгода и основанная на ней политика. Поэтому мир невоюющий беспрестанно подталкивает к кровопролитию невинных и неразумных сих.

Вывод, Мартин, прост. Если убийство — это и есть самоубийство, то все мы живем уже в постчеловеческую эру”.

Осенью 1993 года в Германии, выступая перед нашими бывшими соотечественниками в гамбургском театре “Монсум”, я сделал потрясающее открытие: оказывается, они, определившись вроде бы со своим выбором, не могут быть свободными и счастливыми без подтверждения того, что мы, оставшиеся в России, несвободны и несчастливы. И я, именно я, должен быть укрепить их в их выборе и их отречении, рассказывая об ужасах и мерзостях постсоветского бытия. Информация очевидца была не нужна. Правда была не нужна. Вернее, нужна была лишь та правда, которая оправдывала их выбор. Ужасов и мерзостей у нас, действительно, к тому времени хватало. Но я, как человек упрямый, ни за что не соглашался быть их адвокатом на том судьбоносном для них суде, где они сами же себя и осудили. Я пытался говорить всю правду. И они потеряли ко мне всякий интерес.

Рассуждали, в основном, о том, что Молдавия кормит весь Советский Союз (позабыв, видимо, что республика ежегодно получает в виде различного рода дотаций из Центра миллиард долларов!), призывали поставить на место “оккупантов” и “манкуртов”. Почему-то всем запомнился знаменитый актер из Бельц Михай Волонтир. Добрый, спокойный и мудрый исполнитель главной роли во всенародно любимом фильме “Цыган” в парламенте преображался. С буквально перекошенным от злобы лицом он не мог говорить ни о чем, кроме “проклятых русских оккупантов”. Провинциальные приднестровцы смотрели на него во все глаза, не позволяя себе поверить, что их кумир — их враг.

С конца 80-х в Молдавии, как и во многих других республиках, языку стали придавать какое-то сакральное, мистическое значение. Создавалось впечатление, что язык сам по себе способен решить все проблемы. Что язык напоит и накормит, сделает слабых сильными и по-настоящему независимыми. То есть язык сделали средством формирования национального и государственного самосознания. Почему так происходило? Да потому, что новые суверенные государства формировать было более не на чем. Нечем было подтвердить свою государственную состоятельность. Поэтому с помощью языка новые лидеры возбуждали элементарный племенной инстинкт, за которым прятали неспособность решать как экономические проблемы, так и проблемы государственного строительства. То есть язык не просто стал средством политическим, он был призван прикрывать самые нечистоплотные политические интриги, самые разнузданные политические программы.

Забегая вперед, можно сказать со стопроцентной уверенностью, что с помощью языка ничего не удалось решить. Обнищавший за десятилетие независимости молдавский народ, расползаясь по миру в поисках заработка и куска хлеба, уже готов говорить на любом языке — лишь бы выжить. Да и что это за независимость такая? Вся внешняя и внутренняя политика ведется под присмотром различных международных организаций. Направление реформ определяется со стороны. Даже собственный бюджет принимается под диктовку Международного валютного фонда. В чем независимость? В возможности видеть свой флаг на флагштоке у здания ООН? В языке? Невольно напрашивается мысль о том, что маленькие страны в современном мире не могут быть независимыми. Они могут только выбирать ту или иную зависимость. Да и то не всегда.

Но возможность приобрести то, что тебе никогда не принадлежало — территории и живущих на них людей, — не давала и не дает спокойно спать вождям новых империй, не таких больших, какой была российская. И в языке ли дело? Под языковым прикрытием зарождался новый национал-социализм. Ему требовались враги. Ему требовалась национальная идея. Ему требовались территориальные проблемы. И таковой стала не только приднестровская. 28 ноября 1991 года, выступая в парламенте Румынии, бывший премьер-министр Молдавии Мирча Друк заявил: “Синдром ампутирования никогда не исчезнет. Поэтому считаю необходимым и срочным следующее. Первое — сегодня-завтра Парламент и Правительство Румынии должны высказать свое отношение к референдуму на Украине. Признание строящегося украинского государства возможно лишь после решения проблем, связанных с последствиями пакта Молотова—Риббентропа, то есть после того, как Украина вернет румынские территории, аннексированные советской империей... в противном случае между Украиной и Румынией возникнет новая Северная Ирландия, новый Ливан, новый Кипр”. Территориальные претензии к Украине — это только цветочки. В 1992 году Народный Фронт потребовал объявить, что Молдавия находится в состоянии войны с Россией. И отдельные подобные заявления даже прозвучали из уст президента Снегура. Хорошо, хоть украинцы и россияне не отнеслись ко всему этому серьезно.

В случае с Приднестровьем тоже все было просчитано, все было смоделировано заранее. А придуманные модели требуют идеологических штампов, циничных, как всякая идеология. Поэтому поведение западных наблюдателей в Приднестровье поражало. Мне довелось как-то проехаться с одной из групп, откомандированных сюда ООН. Ни разбомбленная школа в Григориополе, ни уничтоженный детский сад, ни разрушенные дома на них никакого впечатления не производили. Может быть, и производили, но в итоговых документах это не находило никакого отражения. Почему? Потому что приезжали с готовым штампом в головах. Потому что яркие краски летнего Приднестровья никак не могли изменить черно-белого взгляда на мир. Плохие —хорошие. Коммунисты — демократы. Оккупанты — борцы за свободу. И самое главное: выгодно — не выгодно. Эта полоска земли, население которой не желало забывать о своих корнях, о своем языке, о своем происхождении, была невыгодна. Она шла вразрез с чьими-то планами. Кто-то уже все сконструировал, смоделировал, придумал и совершенно не желал считаться с реальной жизнью, с реальными людьми, культурой, традициями. "Вот же смеялись боги!" — так когда-то отреагировал Кьеркегор на попытки Гегеля смоделировать развитие жизни. Все, что придумано головой, — смертельно. Потому что никакого отношения к жизни не имеет. Только —к смерти.

Апокалипсис начинается в головах.

Трагедии никогда не имеют зримого начала. Трагедии никогда не имеют разумных причин, потому что, как правило, являются следствием чьего-либо безумия. А безумие — беспричинно. Никому не приходит в голову считать, что причиной Первой мировой войны, унесшей десять миллионов человек, стало покушение на эрцгерцога Фердинанда. Это не причина. Это — оправдание безумию. А то, что официально считается причиной — передел сфер влияния, завоевание новых рынков, — тоже не может считаться таковой. Потому что никакой рынок, никакая власть, никакая экономика не стоят человеческого мизинца.