Талмуд, Платон и сияние славы

Волшебство историка есть искусство нахождения целого. Мелкие камушки слов, рассыпанных в документах прошлого, слагаются пред историком в мозаику.

Смысл подобен змейке, которая ночью пробралась в ботинок. Вы надеваете ботинок, и змейка внезапно жалит. Нет, не так. Кто-то запустил ее туда. Иначе как бы она там оказалась? Если никто не заложит смысл, мы будем вечно томиться в поисках смысла и ничего не найдем.

Нет проблем с познанием настоящего и прошлого, кроме одной: мы не знаем, зачем мы познаем. Настоящее нам чуждо, прошлое враждебно, будущее нас пугает.

"Не сотвори" - заповедь историка, ведь надо оставить прошлое таким, каким оно было на самом деле, поняв, как оно было на самом деле.

По мере того как историк читает тексты и различает метафоры, ему начинает казаться, что он действительно слышит шум времени и даже музыку сфер. Все движется и звучит в согласии со всем в бесконечно мифе, где одна метафора перетекает в другую. То ли Овидий на последней страже оплакивает свое изгнание из Золотого Рима, то ли голос Яакова спрашивает о галуте и геуле. Один символ влечет за собой другой, исторические лица становятся литературными героями, история исчезает в поэзии.

Греки считали сон братом смерти. Если додумать эту мысль до конца, то бессонница окажется сестрой жизни. Бессонница - почти что жизнь, жизнь, не способная выйти на улицу и действовать.