A Man Called Ove

Как вдруг, впервые после аварии, услыхал Сонин смех. Бурливый, неиссякаемый ручей, его было просто не удержать. Словно смешинка в рот попала. Соня смеялась, и смеялась, и смеялась - звуки раскатывались по палате, рассыпались по полу, словно им не писаны законы времени и пространства. А Уве вдруг почувствовал, как его грудь будто расправляется, медленно высвобождаясь из-под обломков дома, рухнувшего от землетрясения. И в груди появляется место для сердца, для его биения.

Но спроси его кто угодно, Уве ответил бы как на духу: у нее не было жизни до нее. И после нее - тоже нет.

Уве ворчит, хочет вернуться в дом, становится в дверях. Всё, довольно, сыт по горло. Хотел всего лишь тихо-мирно повеситься. Неужто эти олухи не могут проявить элементарного уважения?

... как бы память о дорогом её голосе не потонула в гомоне их сварливых голосов.

Шесть месяцев, как она умерла. А Уве по-прежнему дважды в день обходит дом, проверяя: не подкрутила ли тайком батарею.

"Нет, совсем иначе представлял он себе конец. Работаешь, гасишь кредит, платишь налоги, живешь по справедливости. Женишься. В горе и в радости, пока смерть не разлучит нас, так договаривались? Так, Уве это точно помнит. А чтоб она первой померла, такого уговора не было. Подразумевалась ведь его смерть – У-В-Е, черт бы ее задрал, вот какой был уговор. Или, может быть, нет?"

... "правда" только тому страшна, у кого "рыльце в пушку".

И куда оно годится такое общество, в котором ни писать, ни кофе варить толком не умеют.

Чем живет, бог весть: может, уголовник. А может, ветчину дегустирует.