Территория моей любви

Режиссуре я учился у Михаила Ильича Ромма
Никогда не забуду,как однажды я пришел к нему домой жаловаться на чью-то ужасную несправедливость, связанную то ли с моей учебной работой, то ли с оценкой отрывка сценического. Помню только общее свое ощущение: как всегда, что-то не ладилось. как всегда, казалось, что виноват кто-то другой, а не ты. Я рассказал ему то, что меня волновало. Он внимательно выслушал, а потом сказал: "Так это же колесо..." Я сразу не понял, что он имел в виду. Он продолжил: "Понимаешь, наша жизнь - это колесо телеги. А мы - это муха на ободе. Крутится колесо на солнце - муха думает, что солнце будет светить всегда, что она всегда будет греться на этом ободе, а потом вдруг шварк - в жижу, грязь, ужас!.. Но вот прошло время, и снова солнце, и опять муха сверху на колесе, и опять кажется, что будет вечно светло и тепло. А тут хлоп - опять грязь... Важно, куда катится сама телега".

Попадая в непривычную для себя среду и пытаясь поправить то, что кажется ей неправильным, наша героиня на деле не поправляет, а рушит – не намеренно, не по умыслу, а, напротив, от желания сделать людям добро. Но в этом ее разрушении – огромная сила созидания, проявляющаяся в том хотя бы, что люди встают перед необходимостью прервать автоматизм своего бега, задуматься, попытаться оглянуться, посмотреть на себя и на мир со стороны. И в этой попытке по-новому увидеть и оценить себя и заключался для нас тот необходимый катарсис, без которого я вообще не мыслю финалов своих картин.

В определенный момент нашей работы над ролью Захара я вдруг понял, что Попова необходимо побрить наголо. А Попов мне: «Нет, наголо не могу». Я: «Как же так, Андрей Алексеевич?» – «Не-не, не могу, у меня спектакль!» Я его мучил-мучил, почти каждый день звонил ему. Он в ответ уже взмолился: «Сергеич, дорогой! Я готов, я буду, люблю, моя мечта жизни!.. Но наголо не могу!»
И вот я прихожу к нему домой. Зима, я – естественно – в шапке. Жена открывает, он сидит в кабинете, кроссворд разгадывает. Захожу к нему: «Андрей Алексеич, ну хотите, я на колени встану?» Он говорит: «Милый, нет». Я говорю: «А теперь?» Снимаю шапку – я бритый наголо. Говорю: «Я побрил всю мужскую часть группы, чтобы вам не было одиноко. Если вы теперь откажетесь, что они со мной сделают? Скажете «нет», я еще и женщин побрею!» И он согласился. Правда, «ну, ты и сволочь» – сказал…
И он так отыграл!..

В картине оставался один черно-белый, очень красивый эпизод, который замечательно сыграли Родион Нахапетов и Лена Соловей, – снят он был роскошно и очень трогательно. Он был настолько эмоционально силен, что я понял: если мы его оставим, то последующее действие (а хронометража оставалось еще много) уже не поднимем эмоционально еще выше, это будет уже просто невозможно. Поэтому я – к общему ужасу – выкинул эпизод из картины. Убежден, что сделал правильно. Хотя когда снимался этот эпизод и когда мы его смотрели, все рыдали – так замечательно они играли! Но это как раз тот самый аскетизм ради общего дела. И я очень горжусь тем, что нашел в себе силы данный фрагмент выбросить. Выиграв одну эту сцену, мы проиграли бы общий эмоциональный результат картины.

И вот эта возможность так жестко отнестись к материалу и есть в определенном смысле режиссерская зрелость, на мой взгляд.

Это была естественная жизнь в большом семействе с сильной корневой системой. Я долго не мог понять, почему на меня изумленно смотрит класс, когда я утром честно признаюсь учительнице, что опоздал, потому что Рихтер играл на пианино до трех часов ночи и не давал спать. Я не понимал, что в этом особенного?
Ведь в застольных воспоминаниях у нас такие имена витали, что мало не покажется: Сережа Рахманинов, Паша Васильев...
Велимир Хлебников, по рассказам мамы, спал у нас на рояле, а Маяковского бабушка спустила с лестницы, сказав, что отказывает ему в доме. И все это казалось естественным.

Во мне никогда не исчезало чувство происхождения. Даже тогда, когда я не понимал, что оно существует. Я ощущал его как шум жизненных соков в дереве. Будто наведенные токи какие-то, источник которых-в далекой дали.
Мама, отец, дед, вся жизнь рода в веках...это корневая система, которая удерживает твои ветви, и ты можешь оборачиваться ими в любую сторону света.
Наверное, это и есть иммунитет... Это очень важно. Ты знаешь, что можешь гнуться под переменчивый ветром, и леденеть в зимнюю стужу, и даже отлетать по осени желтым листом.
Но это главное всегда с тобой. Ты знаешь, что ты есть. И ты не один.

"Утомленные солнцем", 1994 г
Да, большевизм не принес нашей стране счастья. Но разве нравственно, исходя из этого непреложного факта, ставить под сомнение целесообразность жизни целых поколений, их честь, достоинство и огромные заслуги перед своей страной только на том основании, что людям довелось родиться не в лучшие для них времена? Ведь и в самый разгар репрессий так же вставало над землей солнце, и текла река, и звенел мяч на пляже, и дети любили родителей, и родители переживали за своих чад, и тот, кто в первый раз целовал девушку, вовсе не думал, как там поживает дорогой Иосиф Виссарионович... И в этом для меня-боль, страх и горькая нежность того времени, которые я попытался передать картине, отрешившись от всех своих политических симпатий и антипатий.