Цитаты из книги Poem ohne Held

Как копытца, топочут сапожки, Как бубенчик, звенят сережки, В бледных локонах злые рожки, Окаянной пляской пьяна, — Словно с вазы чернофигурной Прибежала к волне лазурной Так парадно обнажена. А за ней в шинели и в каске Ты, вошедший сюда без маски, Ты, Иванушка древней сказки, Что тебя сегодня томит? Сколько горечи в каждом слове, Сколько мрака в твоей любови, И зачем эта струйка крови Бередит лепесток ланит?

Ты спроси у моих современниц, Каторжанок, «стопятниц», пленниц, И тебе порасскажем мы, Как в беспамятном жили страхе, Как растили детей для плахи, Для застенка и для тюрьмы.

Карнавальной полночью римской И не пахнет. Напев Херувимской У закрытых церквей дрожит. В дверь мою никто не стучится, Только зеркало зеркалу снится, Тишина тишину сторожит.

И со мною моя «Седьмая», Полумертвая и немая, Рот ее сведен и открыт, Словно рот трагической маски, Но он черной замазан краской И сухою землей набит.

Враг пытал: «А ну, расскажи-ка», Но ни слова, ни стона, ни крика Не услышать ее врагу. И проходят десятилетья, Пытки, ссылки и казни – петь я В этом ужасе не могу.

И открылась мне та дорога, По которой ушло так много, По которой сына везли, И был долог путь погребальный Средь торжественной и хрустальной Тишины Сибирской Земли. От того, что сделалось прахом, Обуянная смертным страхом И отмщения зная срок, Опустивши глаза сухие И ломая руки, Россия Предо мною шла на восток.

А не ставший моей могилой, Ты, крамольный, опальный, милый, Побледнел, помертвел, затих. Разлучение наше мнимо: Я с тобою неразлучима, Тень моя на стенах твоих, Отраженье мое в каналах, Звук шагов в Эрмитажных залах, Где со мною мой друг бродил, И на старом Волковом Поле, Где могу я рыдать на воле Над безмолвием братских могил.

А за проволокой колючей, В самом сердце тайги дремучей — Я не знаю, который год, – Ставший горстью лагерной пыли, Ставший сказкой из страшной были, Мой двойник на допрос идет.

Я ль растаю в казенном гимне? Не дари, не дари, не дари мне Диадему с мертвого лба. Скоро мне нужна будет лира, Но Софокла уже, не Шекспира. На пороге стоит – Судьба.

Были святки кострами согреты, И валились с мостов кареты, И весь траурный город плыл По неведомому назначенью, По Неве иль против теченья, — Только прочь от своих могил. На Галерной чернела арка, В Летнем тонко пела флюгарка, И серебряный месяц ярко Над серебряным веком стыл.

Не дождался желанных вестниц… Над тобой – лишь твоих прелестниц, Белых ноченек хоровод. А веселое слово – дома — Никому теперь незнакомо, Все в чужое глядят окно. Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке, И изгнания воздух горький — Как отравленное вино.

Мой редактор был недоволен, Клялся мне, что занят и болен, Засекретил свой телефон И ворчал: «Там три темы сразу! Дочитав последнюю фразу, Не поймешь, кто в кого влюблен,

Кто, когда и зачем встречался, Кто погиб, и кто жив остался, И кто автор, и кто герой, — И к чему нам сегодня эти Рассуждения о поэте И каких-то призраков рой?»

Афродиты возникли из пены, Шевельнулись в стекле Елены, И безумья близится срок.

Смерти нет – это всем известно, Повторять это стало пресно, А что есть – пусть расскажут мне.

Это все наплывает не сразу. Как одну музыкальную фразу, Слышу шепот: «Прощай! Пора! Я оставлю тебя живою. Но ты будешь моей вдовою. Ты – Голубка, солнце, сестра!»

На площадке две слитые тени… После – лестницы плоской ступени, Вопль: «Не надо!» – и в отдаленье Чистый голос: «Я к смерти готов».

Что ж вы все убегаете вместе, Словно каждый нашел по невесте, Оставляя с глазу на глаз

Меня в сумраке с черной рамой, Из которой глядит тот самый, Ставший наигорчайшей драмой И еще не оплаканный час?

Существо это странного нрава. Он не ждет, чтоб подагра и слава Впопыхах усадили его

В юбилейные пышные кресла, А несет по цветущему вереску, По пустыням свое торжество.

Ты как будто не значишься в списках, В калиострах, магах, лизисках, — Полосатой наряжен верстой, —

Размалеван пестро и грубо — Ты… ровесник Мамврийского дуба, Вековой собеседник луны.

Сплю – она одна надо мною. Ту, что люди зовут весною, Одиночеством я зову

Сплю – мне снится молодость наша, Та, его миновавшая чаша; Я ее тебе наяву,

Если хочешь, отдам на память, Словно в глине чистое пламя Иль подснежник в могильном рву.

Ты ли, Путаница-Психея, Черно-белым веером вея, Наклоняешься надо мной,

Хочешь мне сказать по секрету, Что уже миновала Лету И иною дышишь весной.